Остаток ночи, не помню, где, по-моему, у гаснущего костра я пересказывал ей содержание своей первой в жизни повести под названием «Точка пересечения». Он — с запада Советского Союза, она — с востока страны. Встретились случайно на краю света, то есть на Курильских островах. Он — научный работник в ботанической экспедиции, а она — в той же экспедиции повар. Влюбились! Но что толку, если их жизни, как две непараллельные прямые, они один раз в жизни пересеклись и больше никогда не встретятся. Мне казалось, эта повесть очень романтическая, тем более что слово «ботаник» в то время не вызывало, как нынче, насмешки.
— Это ты сейчас рассказал, намекая на нас с тобой? — как всегда, задиристо спросила она.
А что было потом, я не помню до сих пор! Впрочем, нет, кое-что помню…
Во дворе у старика при выходе из избы был рукомойник. Такой бачок со шкворнем внизу, на который надо нажать руками, поднять вверх, и тогда польётся вода. Помню, как я заливал воду из ведра в этот рукомойник, Бестия… умывалась. И, по-моему, очень смеялась, когда видела моё опухшее, перекошенное вчерашним пьянством лицо.
А потом она меня провожала на вокзал и стояла на том, что называлось в посёлке перроном: то есть на коряво уложенных брёвнах из той самой сосны, которую неучи принимали за кедр.
На прощание она обняла меня и прошептала на ухо:
— Я не прошу не забывать меня — всё равно забудешь. Но мы ещё встретимся! Я это вижу… Не скоро… А пока лети стрелой! Я буду колдовать, — она засмеялась, чтобы я не подумал, будто она это сказала всерьёз.
Вот так я и запомнил эту спасительницу одного из лёгких нашей земли-матушки. И полетел стрелой в своё предсказанное будущее, но сначала… по узкоколейке!
