– Знаешь, а ведь было время, когда мы друг друга не знали. То есть нас как будто бы не было совсем, а потом раз – и мы появились. Словно родились. Теперь могу гладить твой живот… Я в тебе как в большом океане, где единственный звук и признак жизни – твое сердцебиение. Тук-тук-тук… Время останавливается, сжимается, словно пружина, и я не хочу, чтобы она распрямлялась. Так бы лежала и лежала…
– А диплом?
– Ну что диплом? Стыдно признаться, но так не хочется сейчас этим заниматься…
– Я вообще за стол сажусь с отвращением, а что поделать – работа.
– А ко мне идешь как?
– К тебе лечу на пуховых крыльях любви!
– Ты украл мое тело. Оно хочет только тебя. Помнишь, как ты сказал: «И пусть классики обзавидуются!» Я бы на их месте лопнула от зависти, как шар. Представляешь, утром все приходят, а там на кафедре вместо портретов лоскутки, свисающие из рам! Ты даже не представляешь, что я чувствую! Я как будто до краев наполнена чудным восторженным счастьем, оно плещется и живет во мне, переливаясь через край, за пределы меня. И хочется еще и еще…
– Прямо сейчас?
– Ну, можно немного позже.
Надя улыбнулась и взяла его за руку.
– У меня сейчас во всем теле восхитительная тяжесть, как будто небо падает на меня и становится мной. Скажи, человек может умереть от любви и нежности? У меня сердце в мурашках блаженства, вот послушай! – она взяла его руку и положила на левую грудь. Его пальцы погладили кожу возле соска.
– Нет!
Надя убрала его руку.
– Ну хорошо, а то я даже немного испугался. Решил, тебе меня мало. Тогда неси диплом.
Разложив листы на одеяле, они разбирали ее стихи. Лялин советовал, как лучше выстроить разделы дипломной работы, предлагал, какие стихотворения убрать и какие доработать. Надя смотрела на его глаза, бегущие по строкам, на поблескивающие линзы очков, на руку с карандашом, которым он делал пометки, и ей казалось, что лучше этого ничего быть не может.
– Так что с тобой? – повторил Ларичев. – Ты хорошо выглядишь, но какая-то рассеянная.
– Да, ты знаешь – я когда шла к метро, задумалась и налетела на мужскую спину, причем спина сказала: «Извините».
Последнее время Надя замечала, что мужчины, завидев ее, подтягиваются, пропускают вперед, открывают двери и уступают место в метро.
– Хорошо, что не в столб, – кивнул Антон. – Ну как, пойдем?
В аудитории их уже ждали Вадим, Паша, Аня и Поль. Семинары Тарыкина проходили в двадцать четвертой аудитории, находившейся за двадцать третьей, где шли семинары Лялина. Семинар Нади начинался позже, поэтому друзья-заочники часто оставались на нем после своего, чтобы потом вместе погулять по бульварам или посидеть в «Китайской забегаловке».
Антон сел и начал снова нервно листать подборку. На каждого входящего он смотрел с надеждой, но его муза не появлялась. Когда он начал читать стихи, в дверях возник опоздавший Руслан, снова невольно подаривший Антону ложную надежду.
– А где Марина? – шепотом спросила Надя у Вадима.
– Плачет и бегает по бульвару, – прошептал в ответ он.
– Что, опять?
– Не опять, а снова. Ася пошла ее искать.
Во время выступления второго оппонента Надя вышла и спустилась к «Сартру». Там на подоконнике сидела заплаканная Марина. Рядом стояла Ася.
– Надя, ну хоть ты ей скажи! Она хочет идти топиться в пруд!
– Не надо в пруд, он все равно замерз! Пойдем лучше на семинар, там у Антона хорошие стихи.
– Знаю… Я читала. А он там? – всхлипнула Марина, подразумевая Мишу.
– Нет.
– Ненавижу! – ее лицо сморщилось, и она отвернулась к окну.
– Да что у вас опять случилось?
– Да все то же самое! Видеть его не хочу! Я ему изменю.
– Ты что, с ума сошла? Зачем?
– А затем! Женатый любовник – как фейерверк. И каждая встреча – вспышка, на мгновение осветившая темноту. Но этим огнем невозможно согреться, на нем нельзя приготовить еду. А я – голодная!
Марина снова отвернулась. В это время вбежала Аня:
– Марина! С тобой все в порядке? Мы там все волнуемся!
– Вот все волнуются, а он не волнуется. Ему все равно, я знаю! У тебя есть выпить?
– Тебе уже хватит. Хочешь, я Мише позвоню?
– Нет! Раз ему все равно, то и пусть…
Через какое-то время спустился Поль.
– Аня, у вас все в порядке? Ты ушла и не возвращаешься…
– А ты сам не видишь? – она показала на свернувшуюся в углу подоконника Марину.
– Понятно. Ну может, мы все же поднимемся, там к Ларичеву его муза пришла.
– Вот! – подняла голову Марина. – Она – пришла! А этот мерзкий женатый прозаик – нет!
Минут через десять спустился Паша и сказал, что Тарыкин ругается и чтобы все немедленно вернулись на семинар.
