Проблема состояла в том, что карта изменялась, даже когда загружалась в разум Иеронимы. Она всё время перемещалась и перестраивалась, словно мир, который был нанесён на карту, имел самые свободные отношения с материальным течением времени. С момента, когда экспедиционные команды начали обследовать этот таинственный регион, произошли тысячи и тысячи незначительных смещений, словно лабиринт реагировал на что-то – какое-то внешнее давление – и стремился стабилизировать себя. И все эти смещения в мучительных подробностях врезали в мозг Иеронимы.
Сложность кода карты была бы на пределе понимания смертного даже в трёх измерениях. В четырёх это было почти смехотворно и ужасающе восхитительно.
В хирургической палате рот Иеронимы двигался в безмолвной тщетности. Лэнд отвлёкся, чтобы посмотреть, как Кейн вколол ей что-то бледно-синее и молочное, что-то, что ничуть не ослабило судороги и ни на секунду не стабилизировало скачущие показатели жизнедеятельности. Когда её голова дёрнулась, обнажив неприкрытые капюшоном механические внедрения, Лэнд увидел, что она смотрит сквозь окно палаты прямо на него. Её глазные линзы вращались и перефокусировались. Он был уверен, что заметил что-то умоляющее в её машинном взгляде. И возможно, что-то вроде сожаления?
Лэнд оглянулся на экраны. Данные всё текли и текли.
Скоро к картографии и хронологии присоединилась архивная информация, которая бросала вызов вере, не говоря уже о возможности. Сканирования и исследования, выполненные техножрецами касты Объединителей, измерявшие сущность мира, в котором они работали, и… и врагов, с которыми они встретились.
Глаза Лэнда расширились. Губы медленно и почти изящно разошлись, а челюсть отвисла. В палате извивавшаяся и дёргавшаяся машина, которой стала Иеронима, резко обмякла и замерла, хотя и продолжая дрожать.
– Зубы Шестерёнки, – выдохнул Лэнд. Благоговейный страх превратил ругательство в шёпот.
Его глаза заблестели. Мир психически устойчивых проходов. Мир, который существовал не в варпе, а вопреки ему. Мир, который позволял путешествовать на огромные расстояния, ни разу не оказавшись в досягаемости коварных и изменчивых щупалец варпа. Мир, который смещался, словно сопротивляясь разлагающему прикосновению варпа, перестраивая себя, чтобы оставаться неуязвимым.
Паучья сеть. Паутина.
Его глаза заблестели. Мир, наводнённый сущностями варпа. Существами, которые формировались из ненависти, безумия и эмоции. Создания, рождённые каждой когда-либо испытанной эмоцией, обрели форму и кружились за завесой реальности. Чудовища, сформированные из материи варпа и наводнившие это древнее и драгоценное святилище.
Его глаза заблестели. Мир, разрушенный Магнусом Красным. Мир, вскрытый смертельными ранами в защитной психической оболочке. Мир, расколотый огромными выбросами колдовской энергии, которая позволяла порче этих сущностей –
Его глаза заблестели, замерцав на грани слёз. Уязвимые места! Слабые места в технологии! Признаки распада в созданных ксеносами частях паутины и, что ещё хуже, недостатки из-за неполных человеческих знаний в частях, построенных Механикум. Они не обладали психической оболочкой, как древние и первоначальные конструкции. Разработанные людьми пространства бесконечного лабиринта были защищены…
Его глаза заблестели, и он заплакал. Великая машина. Машина такой силы и чистоты, что не поддавалась смертному разуму. Трон из золота, созданный стать вместилищем мощи Императора. Трон Омниссии, место самого Бога Машины, который концентрировал и направлял Свою психическую мощь в паутину, укрепляя проходы Механикум. Машина-душа, ревевшая силу в этот священный и таинственный мир, ограждая железо и сталь Механикум от когтей демонов.
Его глаза заблестели и потекли благоговейные слёзы, как в преданиях Древней Терры, где люди плакали перед ликами своих ложных богов. Оставленный Великий крестовый поход. Назначение Гора магистром войны. Затворничество Императора в Имперской Темнице. Предательство Магнуса Красного. Кустодианская гвардия. Безмолвное Сестринство. Объединители. Война в паутине. Великая Работа Императора. Magnum opus, почему Омниссия поднялся в небеса и объединил две империи Марса и Терры. Это было для этого.
И – из-за неповиновения примарха, невежественного оружия, у которого хватило идиотизма возомнить себя человеком – magnum opus оказался на краю пропасти.
Его глаза закрылись. В тот момент, когда Иеронима прохрипела последний вздох на столе, где ей обещали возрождение – Аркхан Лэнд, наконец, понял.
– Я должен пойти с вами… – произнёс он, повернувшись к Диоклетиану. Необходимость в его голосе граничила с мольбой. Он взял кустодия за наруч, посмотрев на равнодушную лицевую панель воина. –
