Ухватившись за голые ветки какого-то куста, Хорт боролся с набегающей слабостью. «Столько пройти, чтобы помереть в болоте!» – вскинулся было прежний, упрямый разбойник. Но голова кружилась, ноги не держали, а прекрасный лес обернулся непроходимой путаницей зарослей козьей ивы, бурелома, ручьев, оврагов и бесчисленных луж. Завыть, что ли? Или отпустить руки и упасть лицом в холодную воду?
Застывшей, изъеденной морозом щеки коснулось тепло. Точно погладил кто-то. Ласковый, упругий ветер. От неожиданности Обр пошатнулся, выпустил скользкие ветки, но не упал.
Нет, не ветер. Голос. Негромкий, но слышно хорошо. Кто-то пел здесь, в лесу, в ранних, еще прозрачных сумерках. Медленно текли непонятные слова. Согревали, ласкали сырую темень.
Где-то рядом люди. Небось, у них и костер есть. Приободрившись, Хорт пошел на голос, не обращая внимания на хлюпанье под нетвердыми ногами, качающиеся кочки, хлещущие по лицу ветки. Голос слышался совсем близко, но дымом не пахло, и костер не показывался.
Вместо этого он едва не свалился в воду. Бестолковые заросли верболаза[52] вдруг кончились, и сразу стало ясно, почему лесная дорога делала такой крюк. Должно быть, летом это было просто болото. Но теперь все его кочки, купы кустов и кривые елки были залиты талой водой. Просторное озеро плескалось среди леса, отражая светлое небо с туманной луной.
Над холодной гладью поднимались несколько островков с сиротливо жавшимися друг к другу, замученными болотом осинами. В отдалении, на одном из таких кусочков суши возвышалась громадная старая ветла[53], сплошь покрытая новыми почками. Казалось, дерево тихо светится собственным серебристым светом.
Но ни людей, ни огней, ничего такого. А голос звучит, плывет над неподвижной ясной водой, и темные холмы отзываются еле слышным эхом. Обр застыл, прислушиваясь. Так только птицы поют. Не выбирая слов, не заботясь о мелодии. Поют просто потому, что они птицы.
Быть этого не может! В лесу голос быстро глохнет, теряется. Чтобы тебя услышали, надо вопить что есть силы. Но невидимый певец нисколько не надрывался. Песня легко касалась воды, неба, потемневшего леса. Сплетала, связывала их в одно нерасторжимое целое.
Но кто же все-таки поет? Хорт присмотрелся внимательнее. В мокрых кустах – никого. На островках – никого. Ага, на той самой ветле, на толстой, далеко выступающей над водой ветке что-то чернеется. Он сощурился до боли в глазах. Сидит кто-то. Или мерещится? Нет. Сидит. Одну ногу свесил, обнял колено, прислонился к стволу и поет. Как птица.
Не успел Обр подумать о птицах, как на болото тихо опустилась целая стая длинношеих серых гусей. Потом с шумом и плеском плюхнулись на воду, закачались на волнах утки. Прямо под ветлой, на мелком месте – птицы, прежде никогда не виданные. Белоснежные, длинноклювые, на тонких длинных ногах. Из-за островков, храня достоинство, выплыли редкие в Усолье трубачи-крикуны, белые лебеди. Но сейчас они и не думали орать. Слышался только голос. Песня согревала и утешала и… лечила, что ли?
«Вот он, хозяин», – догадался Хорт. Это вроде как… в голову неведомо откуда вползло чужое слово «благословение». Вроде как он силу свою отдает. Кому? Да лесу, птицам, воде и небу.
Птицам все это очень нравилось. Они окружали островок, иногда пытались встрепенуться, будто собираясь взлететь, но не улетали. А неизвестные длинноногие, похожие на журавлей, принялись танцевать. Подпрыгивали, подлетывали, наскакивали друг на друга, всплескивали белыми крыльями вокруг серебристой ветлы, над темным озером, под бледной луной.
Оберон опомнился, только когда голос умолк. Почти совсем стемнело, и луна поднялась высоко, ясно отразившись в стылых водах. Тень на ветке шевельнулась. Неведомый певец встал. И вправду человек. Беспечно, не заботясь о равновесии, прошел вперед прямо над водой. Миг – и не стало никакого человека. С качнувшейся ветки взлетела огромная птица, крылатой тенью прошла между озером и луной и пропала.
– Ничего себе, – пробормотал Обр.
Птицы на болоте как ни в чем не бывало тихонько возились, укладывались спать. Ему же спать совсем расхотелось. Усталость как рукой сняло. Отчаяние отступило. Глупо сдаваться почти у цели. Всего-то и нужно – обойти болото, добраться до тех холмов на западе, а там уж, верно, и до ихней Крайновой горки недалеко. Как раз и луна хорошо светит. Тут он почувствовал, как ломит ноги. Оказалось, все это время он стоял почти по колено в воде, на опасно колеблющихся под его весом притопленных ветках.
– Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!..
Ошарашенный этим заявлением, грубо ворвавшимся в его сладкий сон, Обр зарычал, как разбуженный медведь, заворочался, распихивая в стороны палый лист и сухую хвою, высунулся из-под низко свисающих веток одинокой ели и увидел девицу в белом платочке.
