Комплекс его исследовательских станций на Гармонии был даже обширнее, чем на Уруме: под конец почти две трети городской инфраструктуры были переданы под его нужды. Более того, в его отсутствие некоторые из них, очевидно, работали так, как он задумал, — упорно продолжали существовать. Фабий почувствовал необычную гордость: его наследие сохранилось вопреки усилиям врагов.
— Там, — показал Алкеникс, и Байл поднял глаза на строение (или, точнее, то, что от него осталось), которое выглядело знакомым даже спустя несколько столетий. Оно располагалось рядом с кратером и, по всей видимости, было практически разрушено прибытием «Тлалока». Тот факт, что оно до сих пор не рухнуло, говорил о прочности его конструкции.
Фабия вели через лабиринт рухнувших арок и частично сохранившихся стен, открытых красному небу. В тени ютились мутанты: грелись у костров, разожженных в нефтяных бочках, и поглядывали на пришельцев тусклыми глазами. Пленник мог расслышать гул множества аугментированных голосов, эхом отдающихся в руинах.
— Мне казалось, я прибыл увидеться с Эйдолоном, — произнес Фабий, пока они петляли в лабиринте.
— Это Эйдолон хочет видеть тебя, — поправил Флавий.
— А есть разница?
— Огромная. — Алкеникс остановился и повернулся к нему. — Держи язык за зубами, лейтенант-командующий. Не смей говорить, пока тебе не разрешат.
Фабий хотел ответить, но передумал и просто кивнул. Не столько из-за угрозы, сколько из любопытства — все напоминало начало какого-то представления. Датчики его доспеха обнаружили несколько шифрованных пикт-передач, подаваемых с оптических сканеров сервиторов. Кто-то наблюдал за каждым их шагом, притом с тех пор, как они прибыли. Фабий практически ощущал повисшее в воздухе ожидание.
Звуки, доносящиеся из центра лабиринта, стали громче. Рев голосов: будто гончие, почуявшие кровь. Алкеникс увеличил темп, и Фабий был вынужден спешить, чтобы поспевать за ним. Солдаты префекта также прибавили шаг: они двигались стремительно, смеялись, напевали, а один даже пыхтел, как собака.
Наконец они добрались до сводчатого прохода обширнее прочих. Большие стальные двери украшала непристойная резьба, выполненная руками ремесленников, одержимых демонами, и когда двое рабов-зверолюдей, сидевших у входа, бросились открывать створы, орнамент на них стал как будто корчиться и переплетаться.
Старые петли протестующе завизжали, и двери распахнулись внутрь. За ними снова простирались развалины и красное небо — центр лабиринта оказался таким же пустым, как выпотрошенный труп. Флавий вошел первым; по обе стороны от дверного проема раздался гул голосов, напоминавший приветствие. Следом зашагали воины Алкеникса, подталкивая Фабия, словно вели его на эшафот.
— Смотри! Я привел тебе царя с золотой головой, — проревел Алкеникс. — Вот блудный брат, вернувшийся в объятия родных и добрых.
Он слегка развернулся и распростер руки. Фабий между тем щурился от резкого сияния шипящих люменов, свисающих с потрескавшегося потолка импровизированного амфитеатра.
Внезапно почти осязаемый в своей силе вой обрушился на него, угрожая свалить с ног. Какофоны и, что страшнее, массивные скрученные создания, которые могли существовать только там, где варп вытекал в жесткие коридоры реальности, располагались над ним: сидели на обломках стен, стояли на разрушенных колоннах. Все носили белоснежные одежды, расшитые золотой тесьмой, поверх лат. Лица скрывали капюшоны, а в некоторых случаях — золотые маски плотоядно оскалившихся андрогинных демонов. Другие глядели на него открыто, не прячась, однако среди них он никого не узнал.
Только одного. На разрушенном меньше остальных участке развалин стоял грубо сработанный трон — постамент из куска фундамента и оплавленной арматуры. На нем восседал первый лорд-командующий Детей Императора — Эйдолон, мастер вечной песни, Златый Молот. Эйдолон, первородный какофон, первый визирь Фениксийца. Эйдолон Безглавый, Эйдолон Перерожденный. Он купался в титулах, как заядлый игрок — в долгах.
Он не сильно изменился за столетия, минувшие с тех пор, как Фабий видел его в последний раз. Его химически обожженные латы демонстрировали буйство красок, и их грани образовывали неприличные фигуры. Изуродованная голова была совершенно лысой, если не считать клочка бесцветных ломких волос, ниспадавших на богато украшенные вентиляционные отверстия и электронные усилители, встроенные в броню.
Глаза его напоминали два тусклых шара, а лицо выглядело так, будто кожа свободно болталась на черепе, который к тому же утратил былую прочность. От головы и шеи тянулись силовые кабели, уходящие в доспехи, они искрились и дергались, словно змеи. Эйдолон развалился на троне, а на коленях у него покоился излюбленный громовой молот.
— Приветствую, брат, — его резкий голос походил на раскатистый гул. — Добро пожаловать домой.
— Я бы сказал, что рад вернуться, но мы оба знаем, что это не так, — отозвался Фабий. Когда он заговорил, публика замолчала. Он оттолкнул Алкеникса и полностью вышел под свет софитов. — Что здесь такое? Зачем я тут?
