Ленин долго сидел в одиночестве. Остывал чай в тонком стакане, тускло отсвечивал серебряный подстаканник. Тени роились по кабинету, следуя за солнышком, и зловеще улыбался с портрета Степан Каляев, бомбист и народоволец.
Через час в приемной Дзержинского стукнула пневмопочта. Секретарь, худой и чахлый латыш, достал бумагу из патрона и, развернув ее, прочитал надпись на конверте: «Секретно. Лично т. Дзержинскому. От Евы», снял трубку и глухо сказал:
– Феликс Эдмундович, разрешите?
Дзержинский вскрыл конверт. Копия только что отданного Ильичом приказа легла на стол.
«Москва, Кремль. 26/8/1921.
Заключение Владимира Ильича, переданное по телефону для Политбюро:
“Советую обратить на это дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения, и в случае, если доказанность полнейшая, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, устроить публичный суд, провести с максимальной скоростью и расстрелять”.
Верно: Е. Шерлина.
Пометка рукою Троцкого:”Бесспорно. Троцкий”. Пометка технического секретаря Политбюро: “Сталин не возражает, Каменев и Зиновьев согласны”.
“Верно”. Подпись: С. Чечулин»[32].
Тихо зазвонил телефон. Председатель ЧК снял трубку.
– Врач, Феликс Эдмундович, – услышал он и положил трубку на рычаг.
Врач и секретарь появились почти бесшумно.
Дзержинский расстегнул и снял френч, прилег на кушетку.
Врач достал из саквояжика сафьяновую коробочку, обитую изнутри синим бархатом, в которой хранились ам пулы.
Он протянул ампулы секретарю, тот, прочитав надписи, кивнул, и врач стал готовиться к инъекции.
Иголка вошла в руку, туго натянув кожу и прорвав ее. Кровь забагрянила жидкость, набранную в шприц, и та, повинуясь поршню, медленно пошла в вену.
Испарина выступила на лбу председателя ЧК, он прикрыл глаза.
Все вышли, и Дзержинский остался один. Лекарство сняло боль, убрало тесноту в груди и влило ясность и веселье в мозг. Впрочем, нет. Не веселье. Беззаботность. Но Дзержинский знал, что и она временна.
Усталый, изможденный человек на кушетке, вдали от света настольной лампы, засыпал. Вокруг него, неслышно двигаясь, проходили образы и тени, струились запахи и отзвуки, но что-то беспокоило, не давало уснуть, забыться, раствориться в зыбком мире полубытия, тревожило и мешало.
«Унгерн», – внезапно мелькнуло в мозгу, и сон сняло как рукой.
Секретарь в приемной снял трубку звякнувшего аппарата.
– Слушаю, Феликс Эдмундович. Иду.
– Попытайтесь сделать барону Унгерну предложение, – тихо обронил Дзержинский.
– А если не согласится, Феликс Эдмундович?
Дзержинский долго молчал, и секретарь забеспокоился – не заснул ли часом грозный Железный Феликс?
– Нет – значит нет, – услышал он и вышел, чуть поклонившись.
Крупный рыжий муравей деловито бежал по щеке лежащего на земле человека. Ресницы дрогнули, и человек приоткрыл глаза. Муравей испуганно метнулся к уху и заполз под воротник. Человек лежал на спине, руки у него были связаны на животе, спеленутые ноги связаны с руками одной бечевкой. В синих глазах связанного отразились безмятежные и далекие облака.
Барон Унгерн в желтом халате и в галифе, в пыльных стоптанных сапогах лежал посреди бескрайней степи, в середине необъятного мира, который он пытался завоевать. Осмелевшие муравьи снова принялись исследовать свою добычу, радуясь и удивляясь подарку, и сердясь, что добыча не спешит быть съеденной.
– Впрочем, муравьи умеют ждать. Господи… Поскорей бы! – прошептал барон бескровными губами, чувствуя в горле песок и пыль.
И, словно в ответ ему, ухо уловило, как дрогнула от далекого конского топота земля.
Топот был все ближе и ближе, и через несколько минут красный разъезд – человек двадцать – увидел лежащего. Подскочив и осадив коней, конники принялись разглядывать связанного.
– Эй! Ты кто? Живой, нет? – спросил командир.
– У… – барон облизал губы и откашлялся. – Унгерн.
В ужасе не закричал, завизжал самый молоденький, щуплый парнишка лет восемнадцати в съезжавшей на глаза буденовке, и разъезд бросился врассыпную.
Топот затих, и связанный горько улыбнулся.
– Господи! – прошептал он. – Ну пошли же кого-нибудь, у кого не дрогнет рука…
И он обессиленно закрыл глаза.
Спешившиеся красноармейцы лежали за бугром в полукилометре от связанного.
– Слышь, командир, – прошептал один пожилой, степенный мужик, – а ведь он один да связанный… А ну как за его награда выйдет, тогда што?
Командир, бывший офицер Щетинкин, вглядываясь в Унгерна через бинокль, проговорил:
– Знаю я его… Встречались… Мало ли, что связанный…
– А как награду дадуть, а?
– Награду, говоришь? Погоди… А ну ребята, взять его!
Никто не тронулся с места, и лишь рыжий суслик перестал жевать что-то, что держал в своих лапках, и насторожился. Щетинкин нахмурился и достал маузер.
– Я что сказал, а, трусы?!
Но никто не встал и на этот раз, и тогда он выстрелил в воздух.
– Га! – подхватился казачок с Буковины, невесть как оказавшийся в Сибири. – А ну, геть! Шо командир казав, а?!
