– Эй, Белая! – не поворачивая головы, не сводя глаз с Сынка, уронил Хан. – Развяжи ее…
Подхватившаяся подруга Сынули мигом влетела в халат и кинулась к Рите.
– Щас, щас, Ритуля, – зачастила она, – щас, я мигом, мигом… Вот готово, готово, Ханчик, – забормотала она и стала совать веревку то Хану, то Графу, просительно и жалко улыбнувшись Энгру.
Но никто не посмотрел на нее, она замолчала, и бельевая бечевка вялой белой гадюкой скользнула к ее ногам. Рита встала.
– Хан, Хан, я это, это, я ее не того, ты не думай, – заныл Сынуля. Внезапно лицо его сморщилось, слезы потекли по щекам, и он прошептал: – А где же папа?
Хан глянул ему прямо в глаза, и Сынуля завизжал.
– A-a-а! – голосил он. – A-a-а! Папуля, папочка, папа!
Граф, повинуясь взгляду Энгра, вытащил из-за спины «TT».
– Нет! – заголосил Сынок и повалился в ноги Бек-хану. – Нет! Не надо!
Белая стояла как в ступоре.
– Пожалуйста, брат… Видишь сам – кровь притягивает кровь… – сказал Энгр.
– Брат, мы не можем их отпустить, – с трудом выталкивая слова, сказал Бек-хан. – Они будут мстить…
– Нет! – визжал Сынуля. – Нет, не будем! Нет! Скажи, скажи, Натаха! – полез он на коленях к Белой.
Та подняла голову, глянула на пистолет и опустила ее. Граф взвел курок.
– Ладно, – сумрачно сказал Бек, – пусти их, пусть валят…
– Ты уверен? – спокойно переспросил тот.
– Пусти, – повторил Хан, и Граф, плавно вернув курок на место, убрал пушку.
Сынуля на четвереньках, а потом полувыпрямившись, кинулся к «чероки». Белая еле успела плюхнуться на сиденье рядом с ним, как мотор взвыл, и машина, плюнув песком из-под колес, развернувшись на месте, снеся шалман, полетела в гору.
Рита со стоном упала на грудь Бек-хану.
– Пойду посмотрю, чего пожрать имеется, – сказал Граф и направился к баркасу.
…Остановив машину в километре, по ту сторону вершины сопки, откуда ее не могли видеть с побережья, Сынуля, продолжая подвывать и причитать, вытащил из багажника завернутую в холст «СВД». Приклад снайперской винтовки был отполирован тканью и руками стрелков. Высвобожденный из-под ветоши, тускло блеснул оптический прицел.
– Ты что, ублюдок?! – вцепилась в винтовку Белая. – Ты что, гад, задумал?! Да нас же на куски порвут!
– Ты, ты, джеляб[58]! – заорал он. – Пикни, и я тебя первой тут же положу!
Та отпрянула.
Ползком, ползком взобравшись на макушку горы, он лег в пыль и прах.
Чахлый саксаул тянул к нему сучья, цеплял за одежду, божья коровка села на щеку.
Он зло шлепнул по щеке.
Затаив дыхание, поймал в прицеле фигуру.
Хан и Энгр сидели у кромки прибоя. Энгр, безучастный ко всему, смотрел на воду, туда, где, чуя еще далекую, но долгожданную вечернюю прохладу, чертили над зыбью и кого-то кликали чайки.
Потянуло дымком – Граф запалил сучья, что не брал топор, и приходилось расшибать их молотком.
Бек-хан следил за его действиями.
– Знаешь, брат, в чем разница между нами? – внезапно спросил он.
– Нет, – ответил Энгр.
– Вы – люди Запада – всегда садитесь лицом к воде, – ответил тот. – Мы, степняки, никогда не поворачиваемся спиной к опасности…
В волосках прицела Сынуля видел его лицо так отчетливо, что мог разглядеть оспинки на шее, между ухом и плечом.
Он перестал дышать.
Он не знал, что снайпер перестает дышать и ловит промежуток между ударами сердца, чтобы не сбить мушку.
Он просто сходил с ума от страха. Он чуть не выл. Но он не обмочился.
Большим пальцем он снял винтовку с предохранителя. Указательным придавил курок, тот плавно подался. Внезапно Энгр, повинуясь чему-то, чему нет названия на языке, резко дернулся.
– Пли! – крикнул он. Бек-хан недоуменно повернулся.
И голова Энгра заняла место лица Бек-хана в прицеле. Но Сынуля уже спустил курок.
Граф поднял башку и прислушался. Повернулась Рита, латавшая в теньке платье. Белые бретельки тугого лифчика врезались в ее плечи.
Что-то дунуло в воздухе, что-то, обещавшее прохладу, и сон, и покой, и безмятежность.
Энгр увидел домик, небольшой двухэтажный домик, где по фасаду плющ, и сосны, и сосны, повсюду сосны и ели, и веселый вислоухий пес, что прыжками бросился от крыльца и, встав на задние лапы, передними толкнул в грудь, и отпрянул, и прыгнул в объятия опять, норовя лизнуть горячим языком в щеку.
И кот, лениво наблюдающий за псом с подоконника.
И детские качели, что чуть скрипят, чуть протяжно скрипят на долгожданном вечернем ветерке, на лужайке возле дома, вокруг которого – ветхий и старый дощатый зеленый забор.
И чуть нахмурившаяся синь озера за забором, и маковки куполов церквушки, часовенки неподалеку.
И тени на желто-зеленом лугу.
На крыльцо вышел отец и пристально посмотрел ему прямо в глаза, чуть насмешливо, чуть лукаво, чуть с укоризной, но с радостью и добром.
– Входи, – сказал он.
– Как о вас прикажете доложить, сударь? – служанка-китаянка превосходно говорила по-французски.
– Орлов, историк из Шанхая, пытаюсь составить родословную баронов Унгерн фон Штернберг, а также пишу историю жизни Романа Федоровича.
