— А у меня, было… — задумчиво произнес врач. — Я в детстве утонул. Не тонул, а утонул, самым натуральным образом. Меня, слава богу, откачали, но с тех пор ни к реке, ни к озеру, даже к пруду маленькому подойти не могу. На поезде по мосту едем — я всегда в купе забиваюсь, такая вот история. До сих пор я очень хорошо помню тот дикий ужас, когда я опускался на дно и угасающим сознанием понимал, что это — все, конец… Полагаю, нечто подобное было и у нее.
— Что ж, — сказал Гулов, — попробуем выяснить. Адрес ее у вас есть?
— Остался, если только не наврала… Сейчас… Вот: Фокина Анна Ивановна, Лобачевского, семь. Но имейте в виду: скорее всего беседовать с вами о тех событиях она не пожелает.
В доме номер семь по улице Лобачевского Анна Ивановна Фокина занимала крохотную комнатушку и еще более крохотную веранду, служившую также и кухней. Но именовалось это — «полдома».
Анну Ивановну он застал за штопкой какой-то разноцветной вещицы, назначение которой определить было невозможно, но ветхость не вызывала сомнений.
— Я из больницы, — схитрил Гулов. — Вы у нас лежали в прошлом месяце, помните?
— Ну, помню, — не сразу ответила Фокина. — И чего?
— У нас такой порядок, — продолжал врать Гулов, — что через три недели после выписки мы проверяем, как себя больной чувствует…
— Не слыхала о такой заботе, — проворчала Фокина. — Чего чувствую? Хорошо чувствую. Голова иногда болит. А так хорошо.
Гулов внимательно разглядывал ее. Он уже сталкивался с этой несчастной категорией стариков, живущих на мизерную пенсию.
— Мне надо измерить вам пульс, — сказал он решительно, уповая на то, что Фокиной делали это не слишком часто, и она не сумеет отличить в нем непрофессионала. Анна Ивановна нахмурилась, поджала губы, но штопку послушно отложила и протянула руку.
Гулов подержал ее за запястье, не отрывая взгляда от часов. Кивнул:
— Так, все нормально. Теперь глаза покажите…
Фокина покорно подняла глаза к потолку. Гулов оттянул ей пальцами нижние веки, подержал так секунды три.
— Давление тоже будете? — спросила Фокина.
— Нет необходимости, — важно ответил Гулов. — Все нормально.
Он присел к закрытому клеенкой столу, извлек из бокового кармана блокнот и приготовил ручку.
— Как спите? Что снится? Кошмары не мучают?
— Сплю известно как, — сказала Фокина, — как все старики спят. А чего это вы спрашиваете?
Гулов начал торопливо писать, и ответил, не поднимая глаз от бумаги: — Как же, после такого шока, как у вас, часто случается потеря сна, аппетита, человека преследуют кошмары…
— Какой шок? — резко переспросила Фокина. — Вы это про что?
— Ну как же, Анна Ивановна, — с удивлением посмотрел на нее Гулов. — Вы восемнадцатого были в шоковом состоянии, вас кто-то очень сильно испугал, видимо…
— Никто меня не пугал!
Это был крик, который заставил Гулова вздрогнуть. Анна Ивановна задышала тяжело, подалась вперед и даже чуть привстала с дивана.
— Никто! Не пугал! Не видала я ничего! И вы… это… Гулов, опрокидывая стул, вскочил, наклонился к Фокиной.
— Анна Ивановна! Не вол, Ах, черт! Вам нельзя!
Он оглянулся в поисках воды. Взгляд его упал на ряд пустых трехлитровых банок на подоконнике с белесыми, высохшими потеками на стенках. В одной из них еще было воды пальца на два. Гулов плеснул воду в чашку, стоявшую рядом, подал Фокиной… Но та уже, похоже, отдышалась.
— Ну, что вы так, Анна Ивановна, — с искренним облегчением сказал Гулов. — Что вы так из-за пустяка…
Со двора вдруг донеслось:
— Анна Ивановна! Дома? А, Анна Ивановна?
Пошаркав ногами о крыльцо, на порог явилась маленькая старушка:
— Ой, у тебя гости…
— Не буду вам мешать, — Гулов взял блокнот, попятился к двери. — Чувствуете вы себя вроде бы не плохо, Анна Ивановна, но в поликлинику я вам рекомендую все же сходить. До свиданья.
— Будь здоров, — кивнула Фокина.
Старушка в дверях торопливо посторонилась, и Гулов услыхал, сойдя с крыльца, громкий шепот за спиной: «Это кто?» — Во дворе его внимание привлекла одна деталь. Забор на половине, принадлежавшей Фокиной, был очевидно стар. Столбы его сгнили, и он в нескольких местах накренился, и если бы не густо разросшаяся черемуха — вовсе рухнул бы. Фокина, видно, сама принялась копать новые ямы: уж больно неумелые, кособокие они у нее получались. «Нанять кого-то денег нет, вот и ковыряется старуха сама», догадался Гулов. Но работа не была доведена до конца. Три ямы стояли более-менее готовые, а четвертая брошена на середине. Дожди последних недель обмыли, обвалились кое-где их края, да и мусор успел