Нет, не фургончик «Скорой», подъезжает небольшая спортивная машина. Цвет ее при луне определить трудно. Бордовая? Фиолетовая? Коричневая? Не пойму. Она останавливается возле здания мэрии, которое мне показала вечером Николь (раньше в Мулене были и мэр, и жандармерия, и магазины, и даже ресторан, это теперь деревня пришла в запустение). Я вижу, как из машины выскальзывает женская фигура и, перебежав освещенную улицу, исчезает в тени мощных платанов. До меня какое-то время еще долетает вкрадчивый, негромкий перестук каблучков, но вот все стихает.
Поздно гуляют муленские красотки!
Почему я решила, что она красотка? Ничего же не видно.
Да какая разница?
Меня вдруг охватывает просто-таки невероятная усталость, нечеловеческая. Забыв, что хотела закрыть окно, я валюсь на кровать и засыпаю моментально, и сон мой не в силах потревожить ни луна, ни бой часов, ни шум машин, ни вороватый перестук чьих-то каблучков вдали.
С непостижимым чувством я взяла сегодня в руки свой дневник… То, что я могу продолжать делать записи, – истинное чудо. Кажется, я усомнилась в божьем милосердии? Но разве не увел Он меня прошедшим вечером из дому и не спас этим от неминуемой смерти?..
Да, после встречи с Иваном Фроловым ночи мои были беспокойны. Я только и думала: верить ему? Не верить? Обманет он меня? Сдаст большевикам или поможет мне и Косте? Я так себя извела бессонницей, что прошедшим вечером сил уже не было ни на что, даже на тревогу. Решила поспать во что бы то ни стало. Но только легла, как в дверь постучали. Подошла с опаскою:
– Кто там?
– Барыня, отворите. Это я, Дуняша. Тут вас какая-то девчонка ищет, к моим спекулянтам забрела. Ну, я ее и привела. Отворите, барыня!
– Что за девчонка?
Накидываю на плечи платок и отпираю. При свете свечечки вижу на пороге Дуняшу в таком же, как у меня, платке, накинутом прямо на рубаху, и девчонку лет четырнадцати, одетую по-уличному. Та же порода горничных! Носик востренький, глазки смышленые. Лицо ее мне знакомо.
– Не узнаете меня, барыня Татьяна Сергеевна? Я от Львовых.
– Боже мой! – Я всплескиваю руками и едва не гашу свою свечу. – И правда, я тебя в полумраке не узнала. Так ты от Иринушки! Да неужто у нее началось?!
– Началось, – важно кивает девчонка. – А не то зачем бы меня прислали середь ночи?
– Да ей же еще дней десять, а то и неделю ходить! – продолжаю причитать я.
– Ну, на все воля божия, – философски изрекает девчонка. – Вам ли не знать!
В самом деле. Мне ли не знать…
Торопливо одеваюсь. После того, как минувшей зимой на меня напали на улице, стукнули по голове и отняли мой акушерский саквояж со всем содержимым – я едва пережила эту утрату, даже на головную боль почти не обращала внимания! – мне мало удается заниматься своим ремеслом, которому я училась и исполнять которое, смею заверить, умею очень даже недурно. Теперь я только и могу, что наблюдать некоторых пациенток, а в особо опасных случаях сопровождать их в казенную родилку. Обычно это дамы, у которых именно я принимала первых детей. Они по-прежнему доверяют только мне в таком важном и ответственном деле. И хотя рожать в наше время рискованно и даже опасно, а куда денешься? Жизнь идет… Да, прописные истины тем и значительны, что они бесспорны.
Иринушка, Ирина Львова, принадлежит к числу именно таких моих постоянных пациенток. Два года назад я приняла ее сыновей-близнецов, которые сейчас отправлены в деревню, под Лугу. Жизнь там не в пример сытней и спокойней, чем в Питере. Иринушка – душа рисковая, решилась родить снова. Ну что ж, поглядим, что из этого выйдет.
Видимо, забывшись, я произнесла последние слова вслух, потому что Дуняша, которая домой все еще не ушла, а исподтишка наблюдала за моими сборами, вдруг смеется:
– Да что может выйти, а, барыня? Либо мальчик, либо девочка! А может статься, что оба сразу!
Эта незамысловатая премудрость успокаивает и веселит меня. В самом деле, с чего я переполошилась, будто курсистка, которая первый раз идет на роды? Умница Дуняша, славно привела меня в чувство!
– Как ты поживаешь, моя милая? Помирилась с женихом? – спрашиваю я ее.
– А ну его! – отмахивается она крепкой розовой ладошкой. – И говорить тошно. Вовсе записался в душегубы. Мыслимое ли дело: людей со свету сживать да еще хвалиться этим?
– Как так? – замираю я посреди комнаты.
– Да так. Записали его в команду, которая людей стреляет. Вывозят-де их в лес да там и убивают из ружей да
Меня словно бы что-то толкает в сердце.
– Какая знакомая, Дуняша?
