— Идем, идем, — бросив поводья подворникам, повлек за собой гостя боярин Кошкин. Андрей подумал было, что хозяин и впрямь очень сильно оголодал, но дьяк, едва они оказались наедине за стенами дома, горячо признался: — Я сон вещий видел, княже. Воистину вещий, вот те крест!
— Правда?
— Еще какой! — уже никуда не торопясь, начал повествовать Иван Юрьевич. — Третьего дня явился ко мне среди ночи Илья Пророк. Разверз небеса и поведал грозно, что супротив государя злой умысел сотворен и его извести душегубы ядом намерены. На тебя, кстати, похож был чем-то святой. Ну я проснулся, помолился о государе нашем, подумал: «Приснится же ужас такой!» А опосля тебя вспомнил. Тебе ведь, когда мы первый раз с побратимами убивцев перехватили, к государю посланных, — тебе ведь тогда это тоже во сне намедни привиделось?
— Да, — подтвердил Зверев свою давнишнюю легенду.
— От и я подумал: «А вдруг вещий сон-то?». А ну и впрямь извести Иоанна Васильевича кто-то желает? Поднял я тогда дворню всю свою, велел снедь всяческую готовить. А перед рассветом в Кремль примчался, во дворец царский. Государю велел подать то, что с собой привезено, а что стряпухами и поварами тамошними сготовлено, велел им же и съесть. Они все сожрали безропотно, без страха — ни един не отказался. Я тогда, помнится, посмеялся над домыслами своими. Ну мало ли чего причудится человеку? Однако дело свое до конца довести решил и повелел всех слуг, что при кухне состоят, в избу разбойную доставить для дознания. Ну постращал их дыбой и кнутом катовским, щипцы раскаленные под нос совал, молотком стучал рядом с пальцами. Велел отвечать, не приступал ли кто к ним с посулами злыми, не лезли ли на кухню люди неведомые, не подсыпал ли кто в пряности зелья непонятного.
— И? — остановился Андрей.
— Ничего, — развел руками дьяк. — Все божились, что безгрешны руками и помыслами и за другими ничего недоброго не замечали.
— Значит, сон-то был не вещий?
— Вещий, — опять пошел вперед боярин. — Поутру из полусотни кухарок половина преставилась. Ежели точно — три мужика и двадцать шесть баб. Отравлена была еда-то, получается. Да так, чтобы не сразу сразить Иоанна Васильевича, от отравителя подозрение отвести. Мало ли чего он за день откушать бы еще успел.
— Так кто был предателем подосланным?
— В могиле он ужо лежит. Без отпевания. Ибо руки на себя наложил, разоблачения убоявшись.
— Короче, ты его упустил, — подвел итог князь. — Ты не голову гидре срубил, ты одно из щупалец оттяпал. А их у твари тысячи, может статься, имеются. И пока до головы не доберемся, любое из них шип отравленный может всадить. Как добраться до хозяина, коли исполнителей убивать, Иван Юрьевич?
— Ты меня, друже, ремеслу не учи, — сурово отрезал дьяк. — Я об том и без тебя понимаю. Да как же его среди полусотни враз угадаешь? Вот отказался бы есть — тогда да. Главное — государя уберечь удалось. Гидру же твою словим, дай только срок.
— И как государь наш? Как чувствует себя, чем занимается? Здоров ли?
— Здоров, княже, не беспокойся, — махнув рукой, горестно вздохнул боярин.
— Чего так тяжко? — рассмеялся Зверев. — Здоров — значит, все хорошо.
— К делам государственный отрок сей никак приобщаться не желает. Поначалу, как с племянницей моей повенчался, все стихи писал, музыку для нее сочинял, службы церковные.[12] Опосля чуток успокоился в страсти своей и в письмах плачевных, жалобах весь зарылся. Каждый извет разбирает, ровно приказчик поместный, а дела стоят. В Польше вон Сигизмунд старый душу дьяволу в когти отдал. Молодой же, новый король, Август — дурак и бабник, ни о чем не думает, токмо подолы девкам по дворцу задирает. Вот сейчас бы и ударить по ней, по Польше-то… А может, и не стоит. Не тронь говно, оно и не воняет. На рубежах закатных спокойно стало, пусть люди от войн и черной нечисти отдохнут, детей подрастят, хлеба наедятся вдосталь. Так ведь и в Дании смута, и в неметчине. У нас же сила в кулаке. Отчего бы не встряхнуть схизматиков за шиворот хорошенько, не научить слову Божьему?
— Они и сами, Иван Юрьевич, так друг друга истинной вере учат, что уж половину народа по Европе вырезали.
— Какая на темном закате вера может быть, князь Андрей? Они же ведь все схизматики, а пуще прочего и новую ересь удумать успели.
— Вера у них проста, боярин. Новые еретики учат, что тот, у кого золота больше, тот Богу и угоден. Посему ради золота все дозволено. Ну а тех, кто слабее, резать и грабить сам Бог велел. Схизматики же примерно то же проповедуют, но токмо власть над душами не совсем Богу, а сперва папе римскому отдают. И резать слабых велят не просто так, а с молитвою.
— Маммоне, проклятой Исусом, стало быть, поклоняются? — испуганно перекрестился боярин Кошкин. — То ж грех страшный!
— Потому и схизматики, — напомнил князь, — что христианских заповедей не чтут. Зачем нам соваться в этот гадюшник? Их лет за пятнадцать османы всех вырежут и в ислам обратят. А мы там окажемся — нам с Высокой Портой раньше времени войну начинать придется.
