По обоюдному согласию Шарль и Рита безмолвно решили не произносить ни единого слова, хоть как-то относящегося к их любви. Малейшая искра могла вызвать опасное пламя. Так что говорили они исключительно о предприятии, которое, возможно, вскоре позволило бы им дать волю этой столь мучительно сдерживаемой страсти. Но и тут, как и с мадам Кристиани, речь могла идти лишь о том, чтобы выяснить правду и позволить восторжествовать справедливости. Казалось, их интересуют только два старых врага, Сезар и Фабиус, и они забыли уже, что эта старинная драма, на которую следовало пролить свет, решает их собственную участь.
Дрожащие от сладострастного возбуждения, с приступами которого им то и дело приходилось бороться, они согласовали дальнейшие действия при помощи банальных фраз и без горячности, избегая встречаться взглядами, хотя оба и сгорали от желания смотреть друг на друга страстно и вечно.
– С моим отцом, – сказала Рита, – лучше всего разговаривать со всей искренностью и прямотой. Он человек молчаливый и неприветливый, но в то же время безупречно честный и вдумчивый. Когда он узнает, что есть способ пересмотреть дело его прапрадеда, будьте уверены, он не станет колебаться ни секунды.
– Должен ли я попросить его о встрече?
– Нет. О нет!
– Стало быть, мне ему написать?
– Будет лучше, если напишет кто-то другой – например, ваш нотариус. Все это дело до самого конца должно оставаться объективным, беспристрастным расследованием. Это наилучший способ избежать каких-либо разногласий.
– Хорошо, – сказал Шарль. – А портреты?
– Затребуйте их через посредника, который возьмет на себя ответственность за их возвращение и сохранность.
– Их у вас много?
– Мне известны лишь три; едва ли их больше. Погрудный портрет маслом, в натуральную величину. Портрет пастелью, меньших размеров. И миниатюра или, скорее, две схожие миниатюры, выполненные одним и тем же художником. Одна из них висит в гостиной, другая находится в моей спальне. Эту я вам принесла. Вот, держите. Изучайте ее сколько угодно, но я вынуждена буду ее унести: мы должны соблюдать все меры предосторожности; нельзя допустить, чтобы меня заподозрили в сговоре с вами.
– Рад, что вам пришла в голову такая отличная мысль, – сказал Шарль. – Возможно, теперь это будет не лишним – знать вашего прапрапрадеда в лицо.
– К сожалению, не могу вас заверить, что эта миниатюра – наиболее удачная из двух…
Шарль подошел к окну, чтобы рассмотреть при свете небольшую овальную рамку из навощенного дерева, в которой, вставленный в позолоченную оправу, демонстрировал все еще яркие краски портрет Фабиуса Ортофьери. Эта миниатюра если и напоминала знакомую Шарлю литографию, то крайне отдаленно. На ней был представлен крепкий мужчина зрелого возраста, с голубыми глазами, загорелым лицом, самым обычным носом и немного натянутой улыбкой. Его волосы были зачесаны вперед. Короткие бакенбарды, так называемые заячьи лапки, спускались к щекам. Гражданин носил дорогой белый шейный платок, открытый белый же жилет и черный редингот, который украшала муаровая голубая лента с красной каймой.
– Это ведь лента Июльского креста, не так ли? – сказала Рита.
– Совершенно верно. А это означает, что миниатюра была сделана уже после 1830 года. Из чего следует, что в 1835 году Фабиус Ортофьери должен был выглядеть примерно так же.
– Большой портрет вообще 1834 года, – заметила Рита. – А пастель была выполнена в тюрьме, уже во время судебного процесса.
– На ней он тоже без бороды?
– Бороды он никогда не носил. Всегда был гладко выбрит, за исключением бакенбард.
– Вы позволите один вопрос? – протянула мадам Летурнёр жеманным и изнемогающим голосом. – Что это еще за Июльский крест?
– Почетный знак отличия, учрежденный Луи-Филиппом для награждения всех граждан, отличившихся во время Трех славных июльских дней, вознесших его на престол.
– И таких, полагаю, много раздали? – спросила Рита.
– Да. Я бы даже сказал: слишком много. Это были самые разные люди, и не все из них носили Июльский крест с достоинством.
Он продолжал внимательно разглядывать миниатюру, чтобы хорошенько запечатлеть ее в памяти и быть в состоянии узнать Фабиуса, если люминит вдруг предоставит ему такую возможность.
Через какое-то время он вернул вещицу девушке. Приближался момент расставания. Они выглядели столь опечаленными этой необходимостью, что мадам Летурнёр поспешила сама сходить в столовую за уже приготовленным подносом с чашками и пирожными.
Но Шарль и Рита почти одновременно вздрогнули от испуга. Вид этого подноса, перспектива этого чаепития опасно изменили тональность встречи. Она грозила вот-вот потерять свой деловой характер. Зарождалась приятная интимность, которая испарилась бы, как всегда испаряется аромат, исходящий от графинчика с портвейном или от дымящегося чайника. Шарль тотчас же осознал всю опасность. Сославшись на желание незамедлительно переговорить с нотариусом, он извинился за невозможность остаться на чай.
Рука Риты была такой холодной и дрожащей, что он выпустил ее из своей скрепя сердце.
