Она села. Он улыбнулся ей и прицелился другой бабкой. Ее родители и Есугэй были увлечены разговором за чашами с архи.
— …только что привезли зерно, — говорил Дай, — так что у нас хватало корма для лошадей и скота, который мы угнали. Там была женщина… — Дай вздохнул. — Она была так тонка, что я в поясе мог обхватить ее пальцами. Но она пыталась убежать, и один из наших застрелил ее. — Он вздохнул снова. — Такие дела. Она бы все равно не вынесла перехода через пустыню.
— Я помню один набег осени две назад, — невнятно сказал Есугэй. — Взяли мы татарский курень. Я сижу вечером, ем в шатре их вождя. Ноги мои на его спине, как на подушке, а его дочь солит мне мясо своими слезами…
Бортэ сжала губы. Мужчины могут настолько увлечься приятными воспоминаниями, что забудут о ней.
Тэмуджин наклонился к Бортэ.
— Твой отец рассказал нам о сне, который он видел. Как сокол принес ему солнце и луну.
— У Бортэ был такой же сон, — сказал Анчар. Тэмуджин наморщил лоб. Бортэ услышала щелчок, потом другой — ее брат бросал кости. — Вот, Тэмуджин, я и выиграл.
— Ты хорошо играл, но в следующий раз выиграю я. — Тэмуджин помолчал. — Ты с отцом видишь одни и те же сны?
— Это он мои видит, — сказала она.
— Я тоже видел сон прошлой ночью, — продолжал Тэмуджин. — Я видел его раньше, но теперь было немного по-другому. Я стоял на горе, такой высокой, что был виден весь мир. Раньше, когда мне снилось это, я не мог разглядеть, что внизу, но на этот раз я все увидел.
— А что ты увидел? — спросила Бортэ.
— Я увидел степь, и тысячи юрт, и долины между горами, и так много табунов лошадей, что не мог их сосчитать, и сотни охотников, преследовавших оленей и диких ослов. Были и другие животные, и караван верблюдов, и ястребы с соколами парили надо всем этим.
— А ты видел какие-нибудь деревни? — спросила Бортэ. Тэмуджин покачал головой. — Значит, это не мог быть весь мир.
— Нет, весь, — сказал Тэмуджин, — и мы были единственным народом под Небом. Во сне я снял шапку, повесил пояс на шею и предложил кобыльего молока Коко Мункэ Тэнгри в благодарность за то, что он показал мне.
— Что бы это значило? — спросила Бортэ.
— Может, это значит, что мир будет принадлежать нам. Мой отец говорит, что мы лучшие бойцы в мире, и такими нас сотворил Бог. Почему бы нам не завладеть всем? Почему бы одному хану не править всеми?
Бортэ нахмурилась.
— Всеми?
— В Небе есть одно солнце. Почему бы не быть одному народу на Земле?
Бортэ положила руки на колени.
— Ты говоришь так, будто ты и будешь этим ханом.
— Когда-нибудь я буду вождем, — сказал Тэмуджин. — А может быть, духи предпочтут другого. Если он будет смелым и сильным, я пойду за ним.
— Сомневаюсь, что ты пойдешь за кем-нибудь, Тэмуджин.
Она посмеялась бы, если бы какой-нибудь другой мальчик говорил так, но в тихом голосе Тэмуджина не было и намека на хвастовство.
— Тэмуджин! — позвал Есугэй из глубины юрты. — Покажи, как ты умеешь петь сказание о предках, о рыжеватой оленихе и серебристом волке.
Бортэ встрепенулась. Ее собственное имя означало «серебристая», а глаза Тэмуджина были рыжеватые, золотистые, как шкура праматери оленихи. Наверно, Есугэй хотел снова вернуться к разговору о Бортэ.
Бортэ лежала в постели и не могла уснуть. После рассказов и песен все улеглись спать, а о помолвке больше не было и речи.
Укрывшись одеялом, она вглядывалась во тьму. Гости спали, вытянувшись на подушках возле очага. Кто-то крался к выходу. Подождав, когда отец выйдет, она встала и обулась.
Когда она вышла, псы глухо заворчали. Отец стоял спиной к ней и мочился. Она подождала, когда он натянет штаны, и поспешила к нему.
— Папа, — прошептала она. Дай кивнул. — Папа, глаза сокола в моем сне — это глаза Тэмуджина. Это значит, что он приехал сюда за мной… я уверена в этом.
— Быстро же ты все решила.
— Что верно, то верно.
— Сделаем все, что сможем, дочка. Багатур предложит за тебя много добра, но мы не будем показывать ему, что мы жаждем отдать тебя. Подождем.
Бортэ проснулась раньше других. Она поправила одежду, в которой спала, обулась и, крадучись, пошла к очагу взбодрить огонь. Она убеждала себя, что отец договорится, он должен договориться. Но, возможно, багатур ищет для сына лучшей жены; он может поискать где-нибудь еще, а не просить руки дочери вождя маленького племени.
Она услышала громкий зевок. Тэмуджин сел и взглянул на нее. Улыбка ее была натянутой.
— Доброе утро, Бортэ, — тихо сказал он.
— Доброе утро, Тэмуджин.
Есугэй проснулся и, медленно встав на ноги, поежился. Пробормотав приветствие, он вместе с сыном вышел.
Пока семья не проснулась, Бортэ трудилась у очага. Заглянув в котел, Шотан нахмурилась. Дай с Анчаром вышли отправлять естественные надобности.
Когда мужчины и мальчики вернулись, мясо уже варилось. Может быть, Есугэй уже поговорил с ее отцом. Бортэ пытливо посмотрела на лицо Дая, но глаза у того были как щелочки, а морщины вокруг рта обозначились резче — так он обычно выглядел после хорошей попойки. Он сел, ничего не сказав, и Есугэй, по-видимому, тоже не был расположен к разговору.
