При первых же сообщениях о сложившейся катастрофической ситуации парламент в Лестере прекратил свои заседания, и мы поспешили возвратиться в Вестминстер. Естественно, что со всех сторон сыпались советы, причём самые противоречивые, но мы прежде всего отправили своих посланцев, чтобы, встретившись с мятежниками, они выяснили их намерения, а тем временем стали срочно собирать подкрепление.
Требования Кейда можно было заранее предвидеть. Он прежде всего добивался, чтобы на гоцрт нашего главного министра был назначен герцог Йоркский, который коренным образом изменил бы общее направление политики, проводимой прежде Суффолком, а также требовал, чтобы кузена Эдмунда сместили с поста главнокомандующего нашими войсками во Франции, надеясь таким образом остановить продвижение французов в Нормандии.
Наши посланцы сказали, что доложат обо всём королю, и отбыли. Но к этому времени наши военные приготовления были уже закончены, и королевское войско под командованием сэра Хамфри Стаффорда выступило, чтобы положить конец беззаконию и смуте. Тщетные надежды. Стаффорд — он отнюдь не доводился родственником нашему кузену Букингему, просто оказался его однофамильцем, — показал себя никуда не годным командиром: притворившись, что отступают, повстанцы заманили его в большую дубраву, где и перерезали всё вверенное ему войско. Сам командир был убит, а Кейд надел его доспехи и возобновил свой марш на Лондон; после того как широко разнеслась весть о его победе в Семи Дубах, ряды сподвижников отчаянного ирландца значительно пополнились новыми людьми.
В Вестминстере царило смятение. Вместе с разбитым войском, оставаясь в тылу, следовал и сам Генрих. После того как фатальное наступление Стаффорда печально закончилось, он поспешно отправился на лодке в Лондон, и я с отвращением увидела его трясущимся от страха.
— Они хотят отрубить мне голову, — плакался он. — Что делать? Что делать?
Я испытывала сильное желание предложить единственное возможное решение, которое, правда, представлялось мне наименее осуществимым: собрать ещё одну армию, во главе которой стану я сама! Но я сомневалась, чтобы кто-нибудь ко мне прислушался. Вместо этого архиепископ Стаффорд, двоюродный брат убитого военачальника, предложил снова отправить их с Букингемом с посольством к Кейду, чтобы выяснить, чего же он теперь добивается. Несомненно, после своей победы этот негодяй потребует поднять ставку. Кейд распинался в своей верности королю, даже не упоминая обо мне, но по-прежнему настаивал, чтобы кузена Ричарда отозвали из Ирландии, а также требовал, чтобы, наряду с Суффолком, покарали и других лордов, виновных в позорной сдаче Мэна французам.
Возглавлял этот список лорд Сэй и Сель, признанный сторонник Суффолка, стало быть, и мой сторонник. Но архиепископ рекомендовал, чтобы мы заключили этого несчастного человека в Тауэр, проявив жест «доброй воли», — по отношению, заметьте, к банде простых мужиков-убийц, — а также, чтобы, невзирая на заверения Кейда в лояльности, мы с Генрихом переехали из Вестминстера в более безопасный Кенилуорт, где был хорошо укреплённый замок, и там ждали дальнейшего развития событий.
К моему смятению, Генрих с воодушевлением принял эти коварные предложения: единственное, чего он, видимо, хотел, так это оказаться как можно дальше от места, где ему угрожало столкновение с подданными. Узнав об этом, его отец, должно быть, перевернулся бы в гробу. Когда же я попыталась возражать, архиепископ вонзил в меня суровый взгляд и сказал, что его рекомендации продиктованы главным образом заботой о моей безопасности и что он не поручится за мою голову, если я окажусь в руках разъярённой толпы.
Подобное предположение вызывало у меня скорее гнев, чем страх. Небеса знают, что за долгую историю человечества несколько королев и в самом деле погибли насильственной смертью, но я не могла вспомнить ни одной, которую разорвала бы на куски толпа! Всё рыцарство страны, несомненно, объединится для поддержки прекрасной двадцатилетней девушки, если ей будет грозить такая участь. У меня было сильное искушение проверить, так ли произойдёт на самом деле. Но в своей тогдашней слабости я позволила себя уговорить и уехала. Всю дорогу мой господин и повелитель трясся от страха, что отнюдь не улучшало моего настроения, и по прибытии я наотрез отказалась разделить с ним ложе.
— Королева, — сказала я ему, — спит только с королями, а не с жалкими беглецами.
Я хотела было добавить, что она спит также с мужчинами, поведение которых достойно королей, но передумала. Мне казалось, что он рассердится, но Генрих только пробормотал что-то невнятное. По правде говоря, у меня было такое чувство, что он испытывает облегчение.
