Будет ли лучше обмануть и сказать, что узнал от отца, или все-таки назвать имя Лена Прентиса?
Я решил не делать ни того ни другого, а просто спросил:
– Так это правда или нет?
– Правда.
– Как это произошло? Когда?
– Месяц назад.
– Расскажи подробно.
– Он хотел поговорить о том, что случилось очень давно, – произнес Томас, снова окидывая взглядом лондонскую улицу на своем мониторе.
– О чем? О том, что случилось с папой?
– Нет. Со мной.
– С тобой? А что случилось с тобой?
– Я не должен никому об этом рассказывать. Отец запретил мне. Велел, чтобы я и не заикался об этом, а то он на меня очень сильно рассердится.
– Томас, о чем речь? Когда это было?
– Когда мне исполнилось тринадцать лет.
– Отец что-то сделал с тобой, когда тебе было тринадцать лет, а потом велел никогда не рассказывать об этом?
Брат колебался с ответом.
– Нет… Все вышло не совсем так.
– Послушай, прошло очень много времени. И папа уже не с нами. Если есть что-то, о чем ты должен мне рассказать, теперь можешь сделать это.
– Я ни о чем не должен тебе рассказывать. Президент Клинтон считает, что мне нельзя ни с кем разговаривать о подобных проблемах. Потому что тогда я буду выглядеть слабаком. И вообще мне нужно добраться до Трафальгарской площади.
– Хорошо. Но давай вернемся к событиям месячной давности. Что произошло тогда?
– Папа сам захотел поговорить о том, что случилось, когда мне было тринадцать лет.
– А вы с ним беседовали об этом хотя бы раз с тех пор?
– Нет, – покачал головой Томас.
– И вдруг ни с того ни с сего папе захотелось начать такой разговор? – Я блуждал, словно в тумане, мучительно соображая, что имеет в виду Томас, что такого могло произойти с ним двадцать один год назад.
– Да.
– Почему?
– Он сказал, что, вероятно, совершил ошибку, повел себя неправильно, и попросил у меня прощения. Папа стал подниматься вслед за мной по лестнице, настаивая, что нам надо поговорить, но только я не хотел. Я так старался все эти годы не думать об этом, все забыть. Я повернулся и задал ему вопрос: почему ему вдруг захотелось выслушать меня сейчас, если он не желал ничего слушать, когда мне было тринадцать лет? И я выставил руку вперед, чтобы отец не шел за мной, но получилось, будто я его толкнул. Несильно, но он все равно немного упал.
– Упал с лестницы?
Томас кивнул.
– Но что значит «немного»? Объясни.
– Я поднялся только на четвертую ступеньку, и потому там было невысоко. Отец просто завалился на спину.
– Господи, Томас! И что было дальше?
– Я извинился, помог ему сесть в кресло и принес лед из холодильника. Я очень расстроился из-за того, что он упал.
– Отец ездил в больницу? Или вызывал врача на дом?
– Нет. Только выпил двойную дозу болеутоляющего.
– Представляю, как он разозлился на тебя!
– Вовсе нет, – возразил Томас. – Отец сказал, что все в порядке, мол, понимает меня. Я имею право так реагировать, а если я его никогда не прощу, он с этим тоже смирится. А потом таблетки подействовали, и ему стало легче, хотя спина болела еще неделю.
Лен, наверное, заметил, что у отца скрутило спину. А папа рассказал, что случилось, но не стал раздувать этой истории. Лен сам мне сказал, что отец всегда находил для Томаса оправдания, и его слова косвенно подтверждали то, о чем я сейчас узнал от брата.
Но за что же просил прощения отец? И почему Томас не желал говорить об этом? Почему папа думал, что Томас никогда не простит его? И тут я вспомнил кое-что еще.
– Доктор Григорин сообщила, что был какой-то инцидент в твоей жизни, о котором ты не хочешь ей рассказывать. За это отец просил у тебя прощения?
Томас кивнул.
– Ты должен мне все рассказать, – настаивал я. – Мне необходимо знать об этом.
– Нет, это никому не нужно. Теперь уже нет никакой разницы. Он больше не причинит мне вреда.
– Отец больше не причинит тебе вреда?
Брат покачал головой, но я так и не разобрал, отвечал ли он отрицательно на мой вопрос или же просто не желал отвечать на него.
– Отец мне бы поверил, если бы ты посмотрел тогда в окно, – заявил Томас.
За ужином мне бросилось в глаза, что Джули не особенно налегала на поданные мной рыбные палочки, зато охотно прикладывалась к бокалу с пино-гриджио.
– Извини, – сказал я. – Я был в магазине позавчера и купил то, что легче всего приготовить.
– Очень вкусно, – произнесла Джули. – Пожалуй, я даже попрошу у тебя рецепт.
Томас оживился:
– Это очень просто. Достаешь пачку палочек из морозильника, выкладываешь на металлический противень и ставишь в духовку. А потом берешь баночку соуса тартар и поливаешь сверху каждую. Так ведь, Рэй?
– Да, Томас, – кивнул я. – В общих чертах верно.
– Я даже мог бы приготовить это сам, – не без гордости заявил он.
В отличие от Джули брат жадно поглощал и главное блюдо, и жареный картофель, который, признаться, тоже хранился в морозильной камере.
– Рэй, сегодня ты как-то особенно задумчив, – вдруг сказала Джули.
– Да, мне действительно есть над чем поразмыслить.
– К примеру, над тем, что ты скажешь нью-йоркской полиции, – снова вмешался в разговор Томас.
– Что?
– Ты же обещал позвонить полицейским в Нью-Йорк.
– Пока руки не дошли, – признался я. – Сделаю это завтра утром.
