Повешенный полностью

Алан говорил о ней рвано, бросая в воздух обугленные обрывки воспоминаний, гарью костров раздражающих лёгкие. Алан говорил о ней, выдыхая в воздух окутывающий каждую частичку бесконечного сознания дым, и Уилл глупо улыбался, вдыхая его с жадностью застрявшего путника в пустыни. Алан крутил в руках перстень, так привлёкший к себе внимание Уильяма в их первую встречу, и задумчиво разглядывал выбитую на ней печать, пока поток его мыслей возвращал Уилла на многие тысячи лет назад. Он рассказывал о ней тихо и негромко, словно боясь нарушить чей-то покой. Иногда он прерывался, обрывая себя на полуслове, а его взгляд стекленел, становился пугающе пустым, и даже привычно мельтешащих огоньков нельзя было разглядеть за поднимающейся в глубине бездонных глаз тьмой. Он замирал и смотрел в пустоту, оставляя Уильяма одного с мыслями о ней. Он замирал, и её имя тихо срывалось с его пересохших от жара пылающих костров губ.

Но Уилл никогда не мог разобрать, произносимые Аланом слова: они были хрупкими, трещащими, как маленькие раскалённые добела угольки, и с тихим шипением растворялись в густом воздухе. Слова взрывались маленькими вспышками прямо перед носом у Уилла, распадаясь на тысячу мелких звёздочек, тут же затухающих, стоило им только приблизиться к земле. Слова пахли чем-то домашним и немного резким, примятой под ногами зеленью и тонким ароматом вина.

Уильям так и не узнал её имя.

Уильям даже не был уверен в том, что у неё было имя в обычном человеческом понимании этого слова. Но это казалось ему и ненужным. Намного больше о ней говорило то, как Алан вёл себя в моменты воспоминаний.

Уилл тряхнул головой и сдунул упавшую на глаза чёлку, а Маккензи довольно улыбнулся, заметив секундное смятение Уильяма.

– Тебе стоит смириться. С каждым годом ты будешь забывать о том, сколько на самом деле ты уже прожил, – еле слышно выдохнул в воздух Алан. – Воспоминания, как и все знакомые тебе люди, начнут растворяться в обволакивающем тебя тумане. А ты просто перестанешь замечать, как дни, годы, столетия сменяют друг друга. И чем раньше ты смиришься с неизбежным, тем быстрее ты сможешь жить дальше.

Цена доверия Алана оказалась слишком высока.

Лицо Уилла помрачнело, и он нахмурился, не обращая внимания на замершего около кровати Алана. Надолго забиваться в свои мысли было опасным, они засасывали, парализуя каждую клеточку тела, и услужливо подкидывали в сознание с силой задвигаемые на задворки памяти воспоминания. Уильям пытался забыть. И Уильям пытался смириться. Вот только получалось у него это из рук вон плохо.

– Ты изменился в последнее время, Уильям, – Алан подошёл к невысокому столику и небрежным жестом плеснул себе в гранёный стакан янтарного цвета виски. – Тот Уильям, с которым я познакомился, насколько я помню, был не против хорошенько повеселиться. Или я не прав? – Алан залпом залил в себя напиток и подмигнул Уиллу.

Изменился? Уильям вкрадчиво усмехнулся: из них двоих больше всех изменился Алан. Это не Уилл превратился в ведущего весьма аморальный образ жизни мужчину. Это не Уилл перечеркнул гнетущее напряжение, сопровождавшего каждого незнакомца рядом с ним. Это не Уилл неожиданно показал другого себя. И ответ у Алана был на это всего один: «Привык», – и неопределённое движение плечами. Возможно, Уильяму стоило обидеться на факт того, что теперь он был просто очередной привычкой Алана, но вместо этого Уилл просто улыбался.

– Я предпочитаю развлечения несколько другого рода, – Уилл повёл плечами и поджал губы. – И ты прекрасно знаешь, почему я так себя веду.

Пропустить партию в карты или сходить в бар – Уильям всегда был рад составить компанию Алану, пускай даже тот звал его куда-то в два часа ночи посреди довольно горячего и интригующего сна, в который беспардонно и нагло врывался Маккензи. В первый раз подобное напрягло Уильяма. Во второй раз ему захотелось разукрасить лицо Алана, но в результате Уиллу самом пришлось прикладывать лёд к разбитой скуле, потому как реакция у Алана была молниеносной и бескомпромиссной. В третий раз Уильям уже просто не сопротивлялся и послушно проследовал вслед за довольно улыбающимся Аланом.

Алан смерил Уильяма многозначительным взглядом, налил себе еще виски, а затем плеснул напиток во второй стакан, все еще покоящийся на столике.

– Да, я понимаю, ты очень близко к сердцу принял смерть Анхеля, но… – Алан замялся, медленно отхлебнув виски из стакана. – Видишь ли, он сам в этом виноват. Его много раз предупреждали, но он как всегда предпочёл не слушать.

Даниэль сказал то же самое. Анхель сам виноват. Но от этого дышать не становилось легче, а вспышки памяти не угасали, а только с новой силой разгорались в памяти Уильяма. Анхель был сам виноват в своей смерти, но Уилл знал его ближе, чем любого из своих пациентов, и просто не мог заглушить копошащиеся чувства даже несколькими коробками отборнейшего шотландского виски.

– Тебе нравятся женщины, Уилл? – Алан неожиданно возник перед ним и протянул наполненный до краёв стакан.