Я заворачиваюсь в то, что от меня осталось. Выхожу. Морщусь: перед глазами – дикого качества репродукция: Грабарь, «Февральская лазурь». Я поднимаю голову: действительно, лазурь. К счастью, не из учебника. Лазурь на Варшавке. Дальше непечатно.
Дальше – очередь к «Цыпа-гриль» и хорошо узнаваемая даже издали алкоголичка Катя в неизменной коричневой шубе. У Кати нет на руке двух пальцев. Неприятно, когда она, пряча мелочь в карман, дотрагивается случайно до моей ладони.
Отдергиваю. Цыпа в лаваше. Пипл-гриль. Иду быстро-быстро.
– Лазурь-гриль? Сколько?
Интересно, с какой скоростью пешего хода
Мадам: Жизнь – это алеаторика.
Щен: Что такое алеаторика?
Мадам: Это техника сочинения музыки, основанная на принципе случайности. Свободная импровизация в эпизодах, указанных композитором.
Щен: Но кто здесь исполняет роль композитора?.
Мадам: Ты глуп!
Щен: Я не кобель, я только учусь…
Мадам: Будешь отрабатывать, волшебничек.
Щен: За что?
Мадам: За щеку, если не повезет.
Щен: Я ведь только спросил…
Мадам: Уведите!
Щена уводят лысоголовые. Мадам садится в кресло; в руках черная сигарилла. Мадам смотрит на меня, невесело улыбаясь, а потом не выдерживает:
– Что? Ну что ты хочешь сказать с моей помощью? И кому?
– Не знаю… – мнусь. – Собственно, я просто… Я привыкла делать это на протяжении…
– Но ведь последнее время совсем ничего не выходило, не так ли? – мадам разглядывает меня.
– Так, – не отпускаю я мышь, продолжая смотреть в монитор.
– Странная ты, – говорит вдруг.
– А где щен? – спрашиваю ни с того, ни с сего.
– Щен? – мадам удивляется. – А что?
– Так, – не отпускаю мышь. – Любопытно…
– Лжешь! – мадам встает и, хохоча, отодвигает мой монитор.
– Лгу, – соглашаюсь. – Но, видите ли, я не знаю, для чего все это нужно и нужно ли вообще. Будто по инерции…
– Это бывает. Бывает, и буквы забывают, – мадам вовсе не пытается меня успокоить. – Весна убывает…
– Я – цыпа-гриль? Заживо ощипанная? – спрашиваю.
– Не совсем, но уже близко к тому. Почитала бы Грофа, что ли, – мадам, кажется, дает дельный совет. – Хотя, он тебе не поможет.
– А если никогда больше?… – главное, не отходить от стола.
– Возможно, – мадам смотрит сквозь меня.
– Ты не хочешь, чтобы я продолжала? – главное, не отпускать.
– Не хочу. Убери свои буковки, – говорит мадам, исчезая в txt.
Я не пытаюсь пересохранить.
Выхожу на воздух. Иногда очень полезно выйти на воздух, даже за какой-нибудь ненужной газетой. И я покупаю эту газету, представьте себе. А там – чистые, белые листы. Бракованный экземплярчик! Надо ж, думаю, даже газету нормальную купить не могу. Что дальше-то?
А дальше – буквы, что лежат в морге. В огромной морозильной камере, да-да! Я хожу вокруг да около, облизываюсь: ключа-то нет… Уж и так, и сяк – и отверткой, и ногтями – не получается. Вдруг – скулеж:
– Секрета не знаешь!
– Ты кто? – озираюсь.
– Щен, – отвечает по-прежнему невидимый щен.
– А ты зверь или человек? – спрашиваю.
– Да сам не знаю, – отвечает щен. – Когда – зверь, когда…
– Понятно, – отмахиваюсь. – Ты сначала, прости за грубость, самоидентифицируйся, а потом уж…
– Погоди, – перебивает щен. – Я секрет знаю. ТВОЁ САМОЕ.
– Ты? – смеюсь. – Как ты можешь знать МОЁ САМОЕ, глупый невидимый щен?
– А так, – материализуется вдруг он: наполовину человек, наполовину пес.
– Как же тебя такого родили? Кого ж это
– Бывает! – лает он. – А про секрет не скажу: сама разгадаешь.
– Когда? – сжимаю кулаки.
– Да скоро уже, скоро, – и убегает.
…Из морозильника, битком набитого всевозможными азбуками,
– Есть водка? – спрашивает щен, свалившийся снова, как снег на голову.
– Ну, есть, – удивляюсь.
– Разотри душу.
– Чего?
– Душу разотри, – говорит многозначительно щен, и опять исчезает.
…Итак, я остаюсь одна-одинешенька, если не брать в расчет замороженные буквы. Оказывается, нужно срочно растереть душу водкой, иначе – в морг.
Всего-то?
Я захожу в дом и наливаю стакан водки. Морщусь. Пью. Большими глотками. Морщусь. Душа начинает теплеть. Наливаю еще стакан. Снова морщусь. Снова пью. Снова морщусь. Душа начинает подтекать. Появляется лужица, я иду за шваброй. А, вытирая воду, с удивлением замечаю, что тряпка в чем-то красном, и пахнет йодом.
– Эй, душа, блин! У тебя затянувшаяся менструация, что ли? Ты чего кровоточишь, как девица? Водкой тебя растерли, а ты за свое?
– У меня не менструация, у меня дефекация, – отвечает душа, и улетает в неизвестном направлении. – Over-доза.
А раз душа улетает, я, как Аз_Буки_Веди, остаюсь Глаголь_Добро_Мать-их, кукольно лежать на полу: завод-то кончится, что я могу сделать? Может, думаю, все еще образуется, и вернется ко мне душенька-то? Жду, холодею уже…
Вернулась. Разнесчастная! Мне ее даже жалко стало.
– Понимаешь, – говорит, – не могу тело твое бросить. Тебе в нем еще немного походить придется.
