Лопатто смотрел на крупные, энергичные черты лица Николая, освещенные вспышками пламени, и откровенно ему завидовал. С первых же дней войны его дружески и в то же время решительно оберегали от непосредственного участия в борьбе. Когда в сентябре его вызвали в партком и предложили остаться в Одессе, он согласился не задумываясь. В состоянии крайнего напряжения он ждал, что вот придет к нему человек, назовет условное имя и потребует от него борьбы, сопряженной с риском, с опасностью... Но шли дни, недели, месяцы, а к нему никто не приходил. Целый год он жил в ожидании, но о нем словно забыли. Спустя год Эдуарда Ксаверьевича пригласили в университет. Изменились условия его жизни, семья перестала нуждаться, но он по-прежнему ждал человека, который придет к нему и потребует действия... И вот этот человек пришел. Конечно, он не так представлял себе участие в борьбе, но...
Николай поднял с пола тонкое полено, помешал им в печке и захлопнул дверцу. Пообещав завтра же к вечеру принести металлические заготовки, он ушел.
С Мясоедовской Николай свернул на Болгарскую, вышел проходным двором к дому Семашко и заглянул в подворотню — старики были во дворе. Только он прикоснулся к замку, как дверь открыла Зинаида:
— Я знала, что ты придешь, — здороваясь, сказала она. — Приемник уже включен.
Подняв творило, они спустились в подвал и надели наушники.
Который раз они слушали передачи Информбюро, и всегда с новым волнением, как сейчас...
Удары метронома затихли...
— Говорит Москва! От Советского информбюро, — послышался голос Левитана. — Войска 2-го Украинского фронта после трехдневных упорных боев 9 декабря овладели городом и железнодорожным узлом Знаменка!..
Николай пододвинул к себе карту и нашел Знаменку, узел железных дорог Черкассы — Первомайск, Кременчуг — Николаев...
«Фронт быстро продвигается на запад, надо спешить с посылкой связного, — думал он, двигая острием карандаша по карте. — Первомайск. Пропуск до Первомайска, а там несколько дней пересидеть в подвале и...» — Он глянул через плечо Зинаиды на запись:
«...подбили и уничтожили 122 немецких танка, — прочел он, — из них 92 в районе северо-восточнее
Николай снова пододвинул к себе карту. Тяжелые танковые бои шли уже в ста километрах западнее Киева.
Зина выключила приемник и сняла наушники.
Когда они выбрались из подвала, Николай предупредил:
— Твои обязанности, Зина, ограничиваются прослушиванием сводок и передачей записи Покалюхиной. Расклейкой мы заниматься не будем...
— Что-нибудь случилось? — забеспокоилась она.
— Нет, но могло бы случиться.
— Что-то ты, Коля, сегодня сверкаешь, словно новенький гривенник! — пытливо вглядываясь в его лицо, сказала Зина.
На вопрос он не ответил, но почувствовал сам свою беспричинную улыбку, необычный подъем сил. И только четверть часа спустя, на Большой Арнаутской — он шел к Юле, — Николай подумал о том, что его так взволновало. Улыбка была не беспричинна. «Мы наблюдаем за вашей работой, поддерживаем, иногда направляем...» — сказал товарищ Роман. Исчезло ощущение одиночества, так угнетавшее его в последнее время. Теперь борьба приобретала новый характер, новые краски!..
Во двор дома на Коблевской Николай вошел, когда совсем стемнело. По его расчетам, Глашино окно было последнее налево. Сквозь узкую щель маскировки мерцал свет. Он приник к окну и увидел Глашу. Как и в первый раз, она была в полотняной рубашке с широкими бретельками, подчеркивавшими ее тонкие, словно девичьи, плечи. Чему-то улыбаясь, она шила на машине, подрубая длинным цветастым лоскутом некрашеный льняной холст.
Николай осторожно постучал. Женщина остановила машину и, глядя в окно, прислушалась. Он постучал вновь. Тогда Глаша погасила свет, подошла к окну и откинула светомаскировку. Николай зажег спичку и близко поднес к своему лицу. Видимо узнав его, Глаша постучала в ответ.
Он ждал, пока женщина привела себя в порядок и открыла дверь.
Хорошо ориентируясь, Николай пошел по коридору вперед.
В комнате был все тот же рабочий беспорядок. Глаша закрыла дверь, пододвинув табурет, села рядом с ним, сложила на коленях руки и доверчиво улыбнулась.
На лице Глаши можно было прочесть откровенное любопытство и самую искреннюю доброжелательность. Ее по-детски полные губы чуть приоткрыты в улыбке. С губами улыбаются и глаза, собирая в уголках множество мелких складочек.
Они не виделись с того самого вечера, когда Глаша подстерегла его возле дома, чтобы предупредить о провокаторе Дегтяреве. Прощаясь, он тогда сказал ей: «Прошу вас без очень большой нужды не искать со мной встречи». Но пришло время, и он ищет этой встречи:
— Меня привело к вам, Глаша, неотложное дело... — сказал он, преодолевая неловкость.
Сквозь глубокий вырез ее ситцевого платья был виден ворот полотняной рубахи с вколотыми иголками и цветными нитками. Сдерживая волнение, Глаша поднесла руку к вороту и стала разматывать с одной из иголок нитку и наматывать вновь...