— Слыхал я, что будды и бодхисатвы, умерив свое сияние, спускаются к нам, на грешную землю, и творят дивные чудеса… Но скажите, как случилось, что здешний бог стал повелителем всех Существ, одетых в чешую и живущих в океанских просторах?
И человек тот ответил:
— Здешний бог — это бодхисатва, принявший облик третьей дочери царя — повелителя соленых морей, дракона Сагара[231] ради спасения всех живых существ пребывает она здесь, снизойдя к нам из мира Истины![232] — И он рассказал о многих поистине дивных и благостных деяниях этого божества, с первых дней появления в этих краях и вплоть до недавних времен.
Стройными рядами вознеслись коньки крыш всех восьми строений, образующих храм, как будто созданный чудодейственной силой; к тому же стоит храм прямо в море, и луна озаряет его в часы прилива и отлива. Прихлынет море — огромные храмовые ворота Тории, Птичий Насест, и ограды[233], покрытые алой краской, сверкают в лунном сиянии, как драгоценные камни; отхлынет море — белый песок блестит в лунных лучах, словно иней, выпавший летней ночью…[234]
Монах, преисполнившись благоговения, стал читать священную сутру; меж тем день постепенно померк, взошла луна, наступил час прилива. Вдруг, среди водорослей, колеблемых волнами, заметил он какой-то предмет, очертаниями похожий на ступу. Ни о чем не догадываясь, он ее поднял, поднес близко к глазам, стал разглядывать и вдруг прочитал: «…Ты матушке милой открой — в море Сацума дальнем, на острове я обитаю…» Резьба была глубокой, поэтому волны ее не смыли, и знаки виднелись отчетливо и ясно.
«О чудо!» — подумал монах, положил ступу в ящичек, висящий у паломников за спиной, возвратился в столицу и поспешил туда, где, таясь от людей, жила благородная монахиня — мать Ясуёри и его супруга с детьми. Он показал им ступу. «О, как могло случиться, что волны не унесли эту ступу в Китай и приплыла она сюда, чтобы снова терзать нам душу!» — восклицали они, еще острее ощутив свое горе.
Слух об этом дошел и до государя Го-Сиракавы. «О жалость! Значит, несчастные еще живы!» — промолвил он, взглянув на ступу, и пролились августейшие слезы… Вскоре показали ступу и князю Сигэмори, а тот показал ее своему отцу, Правителю-иноку.
Какиномото Хитомаро[235] пел о лодке, что исчезает за островом, Ямабэ-но Акахито[236] сложил песню о журавлях, улетающих в прибрежные заросли камыша; бог Сумиёси воспел ветхие кровли храма[237], бог Мива в песне рассказал о вратах из древа криптомерии…[238] С тех пор как в древности бог Сусаноо сложил первую песню танка[239], многие боги поверяли стихам все богатство своих чувств и душевных стремлений. Песня движет людскими сердцами, приводя их в волнение…[240] Сам Правитель-инок при виде ступы обронил, говорят, несколько сочувственных слов, — ведь и у него, как-никак, в груди было сердце, а не камень, не деревяшка![241]
Сам Правитель-инок преисполнился жалости к Ясуёри, прочитав стихи, вырезанные на деревянной ступе, и все жители столицы, благородные и низкорожденные, старцы и юноши, твердили наизусть эти строки. И впрямь, разве не великое чудо, что одна из тысячи этих ступ — а ведь были они, наверное, совсем крохотного размера! — достигла столицы, доплыла из мест, таких отдаленных! Не иначе как тоска Ясуёри оказалась столь чудотворной!
Давным-давно, когда ханьский государь У-ди пошел войной на варваров сюнну, во главе войска сперва поставили полководца Ли Лина, дав ему под начало триста тысяч всадников. Но силы были неравными, варвары были сильнее, и ханьское войско все полегло. Мало того, сам полководец Ли Лин живым попал в плен к предводителю варваров.
Тогда вновь отрядили против варваров войско в пятьсот тысяч всадников во главе с полководцем Су У. Но и этих воинов оказалось недостаточно, варвары вновь одержали победу и захватили более шести тысяч пленных. Они отобрали шестьсот тридцать самых выдающихся воинов, в том числе и Су У, каждому отрубили ногу, а затем прогнали их прочь. Некоторые умерли сразу, Другие — спустя недолгое время. В живых остался один Су У.
Одноногий калека, он скитался в полях, подбирая плоды деревьев, весной собирал съедобные корни болотных трав, осенью — опавшие колосья в полях и тем кое-как поддерживал жизнь, хрупкую, как росинка. Дикие гуси, во множестве гнездившиеся на равнинах, привыкли к нему и перестали его бояться. «А ведь они каждый год улетают на мою родину!» — с тоской думал Су У; и вот, написав в письме обо всем, что было у него на сердце, он привязал это послание к крылу дикого гуся. «Береги же мое письмо и доставь его императору!» — сказал он и с этими словами отпустил птицу в небо.
