| He could now assure Lucie that her husband was no longer confined alone, but was mixed with the general body of prisoners; he saw her husband weekly, and brought sweet messages to her, straight from his lips; sometimes her husband himself sent a letter to her (though never by the Doctor's hand), but she was not permitted to write to him: for, among the many wild suspicions of plots in the prisons, the wildest of all pointed at emigrants who were known to have made friends or permanent connections abroad. | Таким образом он мог сам убедиться и уверить Люси, что ее муж сейчас уже не в одиночном заключении, а в большой общей камере, где много других узников. Он видел его каждую неделю и, приходя домой, передавал Люси привет от мужа, непосредственно из его уст, слова, которые он слышал от него только что; она даже иногда получала письма от Чарльза (только не через доктора, а по почте), но ей не разрешалось писать ему, потому что все, кто попадал в тюрьму, подозревались в заговорах, но самые нелепые и чудовищные преступления приписывались эмигрантам, у которых были друзья или знакомые за границей. |
| This new life of the Doctor's was an anxious life, no doubt; still, the sagacious Mr. Lorry saw that there was a new sustaining pride in it. | Конечно, доктору приходилось нелегко, и жизнь его была полна тревог и забот; и все же мудрому мистеру Лорри казалось, что у него последнее время появилось какое-то чувство гордости, которое поддерживало и воодушевляло его. |
| Nothing unbecoming tinged the pride; it was a natural and worthy one; but he observed it as a curiosity. | Это была вполне оправданная, законная гордость, в ней не было ничего недостойного; и мистер Лорри наблюдал ее не без любопытства. |
| The Doctor knew, that up to that time, his imprisonment had been associated in the minds of his daughter and his friend, with his personal affliction, deprivation, and weakness. | Доктор, конечно, сознавал, что его долголетнее заключение представлялось до сих пор его дочери и другу бессмысленным бедствием, которое лишило его разума, разрушило его здоровье. |
| Now that this was changed, and he knew himself to be invested through that old trial with forces to which they both looked for Charles's ultimate safety and deliverance, he became so far exalted by the change, that he took the lead and direction, and required them as the weak, to trust to him as the strong. | Но теперь все изменилось - именно это страшное испытание облекло его той силой, на которую оба они сейчас возлагали все надежды, ибо только эта сила и могла выручить Чарльза, вырвать его из когтей смерти. Доктор Манетт был так горд этим, что и с ними он теперь держался иначе, - они были беспомощны и слабы, а он поддерживал, ободрял их и требовал, чтобы они во всем положились на него. |
| The preceding relative positions of himself and Lucie were reversed, yet only as the liveliest gratitude and affection could reverse them, for he could have had no pride but in rendering some service to her who had rendered so much to him. | Прежде он всегда опирался на Люси, а теперь они как будто поменялись ролями, но с какой признательностью и с какой любовью он взял на себя ее роль: ведь она так много для него сделала - наконец и он может что-то для нее сделать. |
| "All curious to see," thought Mr. Lorry, in his amiably shrewd way, "but all natural and right; so, take the lead, my dear friend, and keep it; it couldn't be in better hands." | "Да, любопытно наблюдать; но так оно и должно быть, - благожелательно думал мудрый мистер Лорри, - вы, друг мой, стали теперь главой и опорой семьи, вот и хорошо, более надежной опоры нечего и желать". |
| But, though the Doctor tried hard, and never ceased trying, to get Charles Darnay set at liberty, or at least to get him brought to trial, the public current of the time set too strong and fast for him. | Но как ни старался доктор, какие только шаги не предпринимал, чтобы добиться освобождения Чарльза или хотя бы разбирательства его дела в суде, - время было против него, атмосфера с каждым днем становилась все более накаленной. |
