День прошел в той напряженной, нервной атмосфере, которой отличается конец четверти: последние контрольные, последние, решающие опросы — и дрожь сердца, сокрушенные вздохи и радостное сияние глаз учеников.
Горячая пора!
Так же напряженно переживает эти дни, кажется, и Борис. Полина Антоновна то и дело улавливает на переменах обрывки его разговоров с ребятами.
— Ну, как у тебя с физикой, Вася?
— Сегодня, значит, дарвинизм отвечаем? А?
— Ну, как же это ты? Неужели нельзя было подготовиться? Ведь знал, что спросят! Ночь бы посидел!..
На последней перемене Полина Антоновна увидела в коридоре Ларису Павловну в шелковом, бутылочного цвета, платье, с перекинутой через плечо чернобурой лисой. Она сидела около кабинета директора. Но директора не было, и, прождав час, Лариса Павловна после уроков подошла к Полине Антоновне.
— Полина Антоновна, милая! Что ж это?.. У Эдика опять двойки начинаются?
— Это же самое я хотела сказать и вам! — ответила Полина Антоновна.
— Но как же так?.. Он с таким трудом перешел в девятый класс, и вот опять сплошные разочарования. Это убивает всякую энергию, это…
— Вы меня простите, Лариса Павловна, но, по-моему, вы сделали ошибку, взяв его с собою на курорт.
— Ах, не говорите, пожалуйста! При чем здесь курорт? Нужно же мальчику поправить здоровье?
— Неверно! Не обманывайте себя, — возразила Полина Антоновна. — Главное здесь не здоровье, а удовольствие. А он им и без того не знает меры.
— Полина Антоновна! Вы чрезмерно строги!
— А вы чрезмерно добры, Лариса Павловна. Поверьте мне: вы губите сына. Нельзя строить жизнь на одних удовольствиях. То вы ему фотоаппарат покупаете, то велосипед, а теперь за то, что он с грехом пополам перетащился в девятый класс, вы купили ему мотоцикл. Ну, а если он, предположим, на пятерки будет учиться, вы что ему — корабль построите? Учение — долг, а вы сделали из него предмет торга. Ответственность вы подменили… я даже затрудняюсь сказать, чем вы ее подменили, но вы ее уничтожили.
Неизвестно, поняла ли что-либо из этого Лариса Павловна, но она вдруг изменила выражение лица и мило, почти дружески улыбнувшись, тронула Полину Антоновну за руку.
— Ну, давайте поговорим с вами по душам. Можно?
— А почему же? Конечно, можно!
— Полина Антоновна! Вы женщина, и я женщина. Я мать! Поймите меня. Я хочу счастья моему сыну! Не обижайте Эдика! Скажу вам по секрету: доро́га ему открыта, у него дядя, мой родной брат, видный кинорежиссер, лауреат, и в Институте кинематографии место Эдику всегда обеспечено. Ему нужен только аттестат, без аттестата туда не принимают.
— Помилуйте! Так в этом все и дело! — возразила ей Полина Антоновна. — Но аттестат зрелости есть аттестат о зрелости. Как мы сможем подписывать этот аттестат, если ваш сын не научится работать, если он не научится жить с полной ответственностью и строгостью к себе, как подобает советскому человеку?
— Но мальчика нужно поддержать, Полина Антоновна! В мальчика нужно вселить уверенность!..
— В мальчика нужно вселить сознание, Лариса Павловна! Поймите это! Я бьюсь над этим, и другие учителя бьются, и товарищи бьются, но у нас ничего не выходит. А вы, вместо того чтобы поддержать нас, боретесь с нами, ведете совершенно другую, обратную линию.
— Но вы представляете!.. — ничего не поняв из этого, продолжала Лариса Павловна. — Первая четверть — и сразу двойка. За что? Он три недели аккуратно делал все уроки, а вы не спрашивали. Один раз не выучил, и вы спросили!
— Вот все так! — с грустью заметила Полина Антоновна. — А никто не придет и не скажет: за что вы моему сыну поставили пятерку, он ее не заслуживает!
— Но так можно обрезать крылья! — даже не расслышав, кажется, ее замечания, сказала Лариса Павловна. — У него не хватит энергии. А мальчик очень хрупкой конституции!.. Полина Антоновна! Я, как мать, как женщина, никогда вам этого не забуду. У меня есть возможности… Я могу составить вам протеже в самое первоклассное ателье, даже с их материалом…
— Простите, Лариса Павловна! — поднялась с места Полина Антоновна. — В таком плане я разговор продолжать не могу! Простите!
Лариса Павловна осталась ждать директора. О чем она говорила с ним, Полина Антоновна не знала, но на другой день Алексей Дмитриевич вызвал ее к себе.
— Сухоручко у вас опять кандидат на двойку?
— Да, Алексей Дмитриевич! По тригонометрии, — готовая уже ко всему, ответила Полина Антоновна.
— Двойка-то безнадежная?
— Абсолютно!
— А может быть, еще проверите?
— Да нет! Что вы! — с решимостью в голосе возразила Полина Антоновна. — Алексей Дмитриевич! Не будем повторять прошлогодней ошибки! Мы прошлый год сделали натяжку, допустив его до экзаменов. А он истолковал это как нашу слабость, как попустительство. И теперь… Вы понимаете? В самом начале курса по тригонометрии… Я его предупреждала, а он… Вы понимаете, у него такой циничный взгляд на вещи!
— Мамаша была? — вдруг спросил Алексей Дмитриевич.
— Была.
— О дяде, кинорежиссере, говорила?
— Говорила.
— О хрупкой конституции говорила?
— И о хрупкой конституции, и об обрезанных крыльях, и… о прочем.
