Потом он спохватился: ведь ничего этого не будет. Девушки этой он больше не встретит, а если и встретит, то не осмелится подойти к ней, а если осмелится, то она с ним не пойдет, а если пойдет, то что он будет делать? Ведь из того, о чем ему только что мечталось, он ничего не умеет — не умеет танцевать, не умеет играть в волейбол, не умеет даже разговаривать с девочками. Он умеет только ходить. Кому, какой хорошенькой девочке он может быть интересен?
В парк Валя больше не ходил, сидел дома. Но дома было тяжело.
Оставалась гитара.
Гитара — это новое увлечение Вали. После разговора с Сонечкой он решил учиться музыке. Под руками не было ничего, кроме старой гитары, сохранившейся с юношеских лет мамы. Раньше мама в дни семейных торжеств наигрывала на ней старинные медленные вальсы, но в последнее время гитара висела на стене, покрытая слоем пыли. Валя купил самоучитель и стал добросовестно изучать его. Но ведь гитара не могла занять всего долгого летнего дня. В конце концов становилось невыносимо скучно. Такого настроения он никогда еще не испытывал. Не зная, с кем бы поделиться своими мыслями, он начал вести дневник.
Так Валя понял, что нет в жизни ничего страшнее одиночества. Ему часто вспоминался класс. Учиться бы сейчас, встретить ребят — Бориса Кострова, Игоря, даже Сухоручко, поговорить бы с ними, — как бы это было хорошо!..
…Обо всем этом Вале очень хотелось рассказать Борису, когда они гуляли с ним в Парке культуры и отдыха, проходили мимо волейбольной площадки, с которой его позорно изгнали, сидели на парапете над Москвой-рекой, где сиживал и он, томясь в одиночестве. Но Валя не умел рассказывать, — ему казалось, что он говорит скучно, неинтересно. Поэтому он всегда спешил кончить, комкал рассказ, опускал подробности, в которых и заключалось самое интересное, отчего рассказ его действительно получался скучноватым, лишенным красок.
Но Борис сразу понял его, — понял все самое главное и недоговоренное.
— А почему ты такой? — спросил он Валю, выслушав его сбивчивый рассказ.
Прямота этого вопроса удивила Валю — он только молча моргал глазами.
— Почему ты такой кособокий? — припомнив слово, слышанное весной от директора, повторил Борис.
— Чем же это я кособокий? — спросил наконец Валя.
— Почему ты физкультурой, например, не занимаешься? Почему, кроме математики, ничего не хочешь знать? Ребят сторонишься. В жизни класса никакого участия не принимаешь. А главное: в комсомол почему не вступаешь?
Валя безнадежно махнул рукой:
— Какой из меня комсомолец!
— Вот тебе раз! Почему?
Валя не ответил, но Борис решил не отступать.
— Почему? — повторил он свой вопрос, с улыбкой следя за выражением лица своего приятеля.
— А что? Скажешь, неправда? — наконец решился тот, испытующе посмотрев на Бориса. — Мне сам Рубин сказал…
— Рубин? Вот болван!
— А почему болван? — спросил Валя. — Ну, скажи! А на самом деле, разве такие комсомольцы должны быть?
— А какие?
— Во всяком случае, не такие!.. И вообще, к чему ты говоришь? Ты же сам это великолепно знаешь! Ну, кто я?.. Ну, что я в конце концов сделал, чтобы быть комсомольцем?
— А ты вступай и будешь делать!
— Тогда что!.. Тогда я обязан буду делать! А что я сейчас сделал? Чем я сейчас заслужил?.. И что я могу делать? У меня нет ничего!.. Ни организаторских способностей, ни жизнерадостности — ничего, что есть у тебя, у других ребят! И никуда я не гожусь!
— Ну и дурак! — рассердился Борис. — Ты просто сам ничего не хочешь!
— Кто?.. Я?
— Да! Ты! Вот и выдумываешь разное.
— Подожди! Ну, давай рассуждать логически!
— А тут и рассуждать нечего! Тут хотеть нужно! Ты просто сам себе внушаешь, сам себя размагничиваешь и получается — нытье! Жизнерадостности нет, говоришь. А отчего?.. Когда ты здоров, ловок, силен, когда ты что-то делаешь, тогда ты и жизнерадостен. А ты не хочешь! Я тебя в комсомол зову, а ты… И вообще… Ну как можно вообще не состоять в комсомоле?
— Мороженое! Кому мороженое? — раздался у них за спиною бойкий голос. — Молодые люди! Хотите мороженого?
Молодые люди переглянулись.
— Съедим?
— Съедим!
— «Эскимо»?
— «Эскимо»!
Взяли по «эскимо» и, забыв о всех нерешенных проблемах, занялись мороженым.
Они сидели все там же, на каменном парапете. За спиною у них играл духовой оркестр, слышался смех, разноголосо шумел парк, а перед ними несла свои воды Москва-река.
Справа над нею висел изящный, воздушный Крымский мост. Из-за него выглядывали башни Кремля и златоглавая колокольня Ивана Великого. По реке проплыл водный трамвайчик, скользили десятки лодок и, словно спущенная с тетивы стрела, пронесся «скиф» с шестеркой загорелых, мускулистых парней. Налево, на зеленом массиве Ленинских гор, точно вырастая из них, возвышалось новое здание университета, а прямо, за домами, садилось солнце…
