…Участок цеха готов к пуску; ясно, что скрытый саботаж невозможен. Гитлеровцы сделали все, чтобы уберечь станки от подпольщиков.
И тогда в атаку поднялись рабочие с оружием. Разгорелся настоящий бой, во время которого «неизвестные лица» взорвали станки, разрушили электроснабжение. Арестованные ильичевцы умирали под пытками, но не назвали никого из участников сражения с гитлеровцами на заводе.
Снова начались восстановительные работы. И снова гестаповцы подняли на ноги весь свой аппарат ищеек: искали сталеваров…
Усилия полиции были тщетны, а между тем в Мариуполе осталось немало металлургов, но они скрывались, как Мазай и Лут, одни в ближайших деревнях, другие — на окраинах города.
…Однажды на окраине города, на дороге, ведущей к мельнице, Лут увидел телегу с мешками зерна. На мешках полулежал возчик, укрытый брезентовым плащом. Когда Иван Андреевич подошел ближе, с повозки соскочил Макар Никитович.
— Здорово, друг! Хорошо, что встретил тебя…
— Ты зачем в городе? — спросил тревожно Лут.
— Поговорю с друзьями — и в Талаковку, но ненадолго. Ухожу в боевую группу. Думаю, за мной следят! До скорой встречи, — попрощался Мазай.
Но они расстались навсегда. Мазай не подозревал, что жил в одном доме с предателем.
Высокого костлявого Петра Дьяченко в Талаковке звали «Дышлом». Раскулаченный в тридцатом году, Дышло, по его же словам, «денно и нощно молил бога о ниспослании гибели большевикам». Гитлеровцев бывший кулак встретил, естественно, хлебом-солью, объявив себя верным слугой «германских освободителей». Очень обрадовался Дышло, узнав, что за голову каждого коммуниста и комсомольца оккупанты обещают десять тысяч рублей.
Когда Макар Никитович пришел в Талаковку, Дьяченко через полицейского Ивана Кравцова поспешил передать сообщение об этом в гестапо, а сам принялся с подчеркнутым радушием угощать «дорогого гостя».
Марфа Дмитриевна вспоминает, что в этот день муж был серьезен и грустен, подолгу задумывался, иногда принимался шагать по комнате и снова застывал на месте.
Подошел вечер. После скудного ужина семья сидела за столом. Марфа Дмитриевна держала на коленях двухлетнюю Галинку, Александр и Виталий не по-детски серьезно смотрели на отца.
— Время военное, и мало ли что может случиться, — прервал тягостное молчание Мазай. — Встречаются, конечно, и подлецы. И все же помните: кругом свои, родные нам люди. Если что, они вам помогут. Помню, как отец, уходя с красногвардейским отрядом, сказал: «Жмись к трудовым людям, в рабочей семье не пропадешь».
Макар Никитович, собирая свои книги, блокноты, тетради, раздумывал вслух:
— Много добрых людей встретил я за свою жизнь… Умных, способных. И сколько теперь их погибло!..
Никто не обратил внимания на скрип половиц, а между тем Дьяченко подглядывал в приоткрытую дверь, как Мазай прятал бумаги.
— Куда бы подальше спрятать расчеты будущей мартеновской печи? — обратился Мазай к жене. — Помнишь, сколько ночей просидел я над этими набросками? Освободим Мариуполь, опять возьмусь за новый мартен.
Макар положил листки в толстый том Сочинений Пушкина.
— Надо бы припрятать и книжки «Записки сталевара», и «Мой опыт работы»…Жаль письма жечь, но адреса мариупольцев надо уничтожить: вдруг эти люди остались в городе?
Макар швырял в печку письма, записные книжки, блокноты.
В дверях показался Дьяченко и предложил:
— Если надо что-нибудь сжечь, то давайте, брошу в нашу печь, там места хватит.
— Не надо! — Макар Никитович проталкивал кочергой бумаги в огонь. Потом достал из кошелька кусочек металла:
— Это мне дороже платины.
Дышло посмотрел на слиток.
— Сталь из первой рекордной плавки 14 октября тридцать шестого года, — пояснил Мазай…
— Папа, машина подъехала! — крикнула Ида, сидевшая у окна.
Распахнулась дверь, и в комнату ворвались немецкие автоматчики. Макар вскочил, сжал кулаки. Испуганно прижались друг к другу ребятишки. Бледней бумаги стало лицо Марфы. Мазая схватили за руки, привязали к стулу. В дверях застыли полицай Кравцов и переводчик.
— Где оружие? — крикнул появившийся в дверях Шаллерт. С ним приехали Фогель, Кюкке и Гофман.
«Ну и ну, — пронеслось в голове Макара, увидевшего фашистские мундиры, — сколько начальства явилось…»
Гестаповцы загнали в угол родных Марфы Дмитриевны и ее с детьми, приказав стоять неподвижно.
— Начнете сопротивляться, откроем огонь по женщинам и детям, — предупредил офицер Макара Никитовича.
Кюкке заглянул в печку:
— Скорее выгребайте бумаги!
Наполовину сгоревшие рукописи положили на стол, и Шаллерт начал было их просматривать. Но вскоре махнул рукой и приказал все свалить в мешки и погрузить в машину.
Гитлеровцы обыскали женщин и детей, ощупали их одежду, перетрясли постели.
После того как перерыли содержимое шкафов и сундуков, Шаллерт распорядился содрать со стен обои — нет ли где-нибудь тайников.
— Осмотреть двор, сад, огород и, если земляной покров вызовет подозрение, рыть, искать оружие, — скомандовал Шаллерт и стал задавать вопросы Марфе Дмитриевне:
— Сколько у вас детей? В чьем доме живете?
Женщина молчала, окаменев от горя и ужаса. За нее отвечал Иван Кравцов.
