Гастелло с интересом рассматривал этого прославленного советского аса, героя Испании, о храбрости и летном мастерстве которого ему приходилось слышать не раз. Николаю понравилось его простое, с крупными чертами лицо, высокий лоб, маленькие усики под несколько крупным, мясистым носом. С этим лицом, как бы высеченным из цельного камня, как-то странно не гармонировали черные живые глаза, окруженные мелкими морщинками. Китель командующего, несмотря на жару, был застегнут на все пуговицы. Над левым карманом алели два ордена Красного Знамени.
Положив трубку на рычаг, командующий приветливо улыбнулся и сказал:
— Так, значит, это вы — Гастелло? О вас мне говорили как о хорошем волевом командире-летчике. Я решил поручить вам серьезное задание.
Некоторое время он смотрел на Николая, словно оценивая его. Тысячи мыслей пронеслись в голове у Гастелло. Он уже видел себя в кольце разрывов, видел, как от меткого попадания бомб взлетают на воздух танки и автомашины самураев. Ему очень хотелось доказать, что в России есть немало летчиков, способных сражаться не хуже, чем те, которые воевали в небе Астурии и Гвадалахары.
Командующий положил руки на стол, наклонился вперед и сказал:
— Повезете раненых в Читу.
— В Читу? Раненых?.. — На момент Николай растерялся.
— Вы хотите что-то сказать? — помог ему командующий, заметив растерянный взгляд Николая.
— Товарищ командующий, я ведь… мы ведь бомбардировщики!
— Да? — притворно удивился тот. — А я и не знал, кто вы такие. — Затем, посерьезнев, добавил: — Я понимаю ваш благородный порыв, товарищ старший лейтенант. Если я вам сейчас скажу «выполняйте», вы полетите туда, куда вас пошлют, но я хочу, чтобы и вы меня поняли. Война — это не только стрельба и бомбежки, не в меньшей мере это тылы и коммуникации. Я был в весьма затруднительном положении до прибытия вашей группы и пока буду вас использовать только как транспортную авиацию.
— Но наши машины не приспособлены для перевозки раненых, — неуверенно возразил Гастелло.
— Приспособьте! У вас еще больше двух часов времени, — сухо сказал командующий и, постучав костяшками пальцев по краю стола, спросил: — Вы, вероятно, хотите знать, почему мой выбор остановился на вас? Отвечу и на этот вопрос. Маршрут сложный, лететь почти все время над горами. Синоптики ничего хорошего не обещают. А раненые бойцы для нас с вами самый дорогой груз. Не так ли? Вы меня поняли, товарищ старший лейтенант?
— Понял, товарищ командующий. Готов выполнить любое задание.
— Ну вот и отлично. Прошу развернуть карту.
С ровным, басовитым гулом работают все четыре мотора. Тяжелая, ширококрылая машина идет курсом на северо-восток. Внизу, насколько хватает глаз, хаотическое нагромождение горных цепей. Причудливо извиваясь, они то расходятся веером, то снова сходятся. Ослепительно сверкают на солнце вершины отдельных пиков. В распадках между горными цепями, подчиняясь их капризным извивам, бегут, отражая яркие солнечные блики, многочисленные реки и речки, то белые от бурунов, то зеленые и тихие. Проплывают редкие кучевые облака.
Гастелло сидит слегка откинувшись, руки его лежат на коленях — машину ведет второй пилот. «Молодец, Женька, — думает Николай про своего штурмана Женю Сырицу, — как хорошо он прокладывает маршрут над этими хребтами».
Гастелло, сам прекрасно знакомый со штурманским делом, высоко оценивает работу своего штурмана и безоговорочно ему доверяет.
— Впереди хребет Щевочный, — говорит Сырица.
— Щевочный? — Гастелло вспоминает, что над этим хребтом синоптики обещали ему встречу с грозовым фронтом. «Может быть, ошиблись, — думает он. — Всем людям, в том числе и синоптикам, свойственно ошибаться. — Мысли его возвращаются к сегодняшнему разговору с командующим. — Хорошо мне вправил мозги старик», — подумалось ему.
Ровно в четырнадцать ноль-ноль на аэродром прибыли два автобуса с ранеными. Двадцать три искалеченных, еще возбужденных недавним боем человека в сопровождении беленькой курносой девочки с толстой косой быстро были погружены в бомбардировщик и расположились в фюзеляже на нескольких, с трудом добытых матрацах и брезентовых чехлах, снятых чуть ли не со всей эскадрильи.
Потом Гастелло долго не давали вылет, потому что с характерным свистом, нещадно пыля, на взлетную дорожку садились возвратившиеся с боевого вылета истребители.
