И так далее. Никакого действия. Вернее, противодействия. Хрестоматийный трус. Это было ясно всем, кроме самого Никиты, и стало открываться ему только там, в Вытегре, когда, вернувшись с трассы, он садился писать.
— Свет не мешает? — спрашивает Никита Фабера, у которого поселился.
— И что ты каждый раз спрашиваешь, — отмахивался Фома Ильич. — Мне-то что — глаза закрыл и сплю. И тебе советую. Через работу дурь из головы выходит, а от писанины мозги засоряются.
Как-то, уже лежа в постели, Фабер спросил:
— Слышь, Никита, ты что засмеялся, когда имя мое узнал?
— Говорящее оно у вас.
— О чем говорит?
— О профессии. Хомо фабер — человек-строитель.
— Ишь ты. А твое что значит? — поинтересовался Фабер.
— Мое? — Никита криво улыбнулся. — Мое в переводе с греческого — победитель.
И человек-строитель засыпал, а победитель продолжал разворачивать бесчисленные фантики, в которые, как он думал, была упакована истинная его натура.
— Все речевку выучили? — Зина, старшая пионервожатая, обводит их ясным взглядом. — Пррроверяю. Айнетдинов!
— Кто шагает дружным строем? Те, кто новый мир построят...
— Булинов!
— Кто шагает дружным строем...
— Ванцев!
— Кто шагает...
— Денисов!
Никита собирается с духом.
— Я не буду.
— Что не будешь?
— Говорить это.
— Не выучил речевку?
— Нет такого слова. — Голос Никиты звенит и прерывается. — Есть речение. Я в словаре смотрел.
Зина берет себя в руки.
— Слово ему не нравится. Всем нравится, а ему не нравится. Ладно, стихи говори.
— Не стихи это. Звон какой-то. Разве нельзя новый мир строить без этой... речевки?
Тишина. Лицо Зины в пятнах. Ах, если б так. А то...
— Денисов!
— Кто шагает дружным строем...
— Друскин!
— Кто шагает дружным строем...
Но может быть, потом, выйдя из школьного коридора...)
— А Фабер у вас и вовсе не получился, — сказал Пышма. — Не чувствуете вы его. Неживой он. Так, ходячая укоризна Никите. Прописать такой характер, изобразить, пусть не глубоко, но хотя бы правдоподобно, вам оказалось не по зубам. Да и трудное это дело — описывать не интеллигентскую рефлексию, а настоящую жизнь и земные мысли. Не в вашем жанре. Фабер и понадобился вам для того только, чтобы Никита мог вволю наговориться и посетовать на несвободную, запрограммированную свою судьбу. Да еще чтобы определить вашего героя на стройку, где его должно было оглушить бревном. Тоже, кстати, не новый прием — стукнуть человека по голове, дабы снабдить необычайным даром. И предвиденья его, по традиции, мрачны и ужасны.
(Пышма прав. Несть числа прорицателям. И все они не предвещают ничего радостного. Калхас сулит беды ахейцам. Тиресий открывает Одиссею страшные тяготы его судьбы. Иисус предвидит измену одного ученика и отступничество другого. Нострадамус и Александр Блок предсказывают ужасные войны. Воланд уведомляет Михаила Александровича Берлиоза о жутком его конце. Джонни у Стивена Кинга ждет явления фашиствующего президента. И только румяные путешественники во времени точно знают, что все будет хорошо.
Никита отлеживался после удара, думал о доме. Новогодний конверт — в левом верхнем углу снеговик с носом-морковкой — встал перед глазами за минуту до того, как вошел Фома Ильич.
— Здорова ж у тебя голова, Никита. Сваи забивать, ха! Плясать можешь?
— Нет пока.
— Ну ладно. Держи. — И протягивает письмо. С морковным носом. И пароходом на зеленой марке. Все точно.
И, не распечатывая конверта, Никита знает: отчим оправился от ревматической атаки и уехал в Цхалтубо, мать оформляет пенсию, дважды звонила Наташа...
Покатилось, поехало.
В мозаике кадров увидел он Фому Ильича в короткой несвежей рубашке с тощими, обвислыми, исколотыми ягодицами... Учетчицу Настю с распухшим от слез лицом... Себя — старцем, руки охватили лоб, глаза прикрыты, в почтительной тишине он встает, огибает резной угол стола — и падает ничком на ковер. Тьма.)
— Вы делаете попытку показать нам другого, новообращенного Никиту. Человека, чей дар позволил ему не только заглянуть в будущее, но и посмотреть вокруг себя и на себя по-иному. Мне, правда, все время мешали Никитины размышления о необязательности того будущего, которое является в его видениях. О возможности изменить эти трагические судьбы. Я всегда считал очевидным, что будущее — результат нашей волевой деятельности. Так что Никита, по-моему, ломится в открытую дверь.
(Завидный оптимизм. А если судьба — коридор. Пасть удава. Неизбежность. У Никиты этот страх смешан с надеждой. Он одновременно знает будущее и пытается его преодолеть, изменить, разделить судьбу жертвы. Знание заурядной цепочки событий, которая составит его жизнь, перестает быть главным. Никита начинает совершать поступки. Первый — спасение Насти от этого борова, вечно пьяного бульдозериста, чье скотство виною рождения несчастного урода, увиденного Никитой на руках Насти там, в будущем...)
