«…Каманин сказал мне то, к чему я уже был готов:
— Придется оставить тебя здесь с моим самолетом. Мы сольем с него бензин, чтобы хватило до бухты Провидения, и оттуда сразу пришлем тебе горючее. Постарайся за это время исправить мою машину и догнать нас.
Вряд ли когда-нибудь я получал более тяжкое приказание. Каманин почувствовал это.
— Я прекрасно понимаю, что тебе тяжело, — продолжал он, — сожалею, но ничего не поделаешь.
Не хотел он больше об этом говорить. Я сам понимал, что как командир звена Каманин не может поступить иначе».
Заправившись по дороге в бухте Провидения, Молоков и Каманин прилетели в Уэлен. Отсюда — рукой подать до Ванкарема.
7 апреля, меньше чем через час после посадки в Ванкареме, машины снова поднялись в воздух. Курс на льдину в лагерь Шмидта! Полета — 55 минут. Ориентир — столб дыма от сигнального костра.
Самолеты шли над Чукотским морем, Под крылом простиралась бескрайняя, непрестанно движущаяся ледяная пустыня. Льдины громоздились одна на другую, переваливались, словно играя в чехарду. Темные разводья курились паром, который летчики ошибочно принимали за сигнальный дым.
Штурман Каманина Шелыганов, рассчитав расстояние, время и силу ветра, как всегда, предупредил пилота за десять минут. Вторично предупредил за три минуты. Но лагерь все еще не показывался.
— Время вышло, — сказал штурман по телефону, — лагеря не вижу.
Каманин, улыбнувшись, ответил военным термином:
— Можно бомбить по расчету времени.
Он развернул самолет на посадку, и тогда Шелыганов увидел черный дымовой столб и десяток палаток, и барак, и развевающийся на вышке красный флаг, и фигуры людей, приветственно махавших руками.
Ледяной «аэродром» совсем небольшой, вокруг — торосы. Нужен очень точный и трезвый расчет, чтобы не поломать самолет.
Только после третьего захода машина, скользя над вершинами торосов, чуть не задевая их лыжами, опустилась на крохотную площадку и остановилась почти у самой стенки торосов. Развернуться и отрулить самостоятельно Каманин не мог, пришлось ждать, когда челюскинцы оттащат самолет за хвост несколько назад.
И вот уже бородатые, неуклюжие в меховой одежде люди обнимают, целуют героев-летчиков, прилетевших к ним на выручку. И летчику хочется каждого обнять. Но одна мысль не дает покоя: «Сесть-то я сел, а как взлечу?»
Отто Юльевич Шмидт гостеприимно приглашает:
— Пойдемте в лагерь, посмотрите, как мы живем…
— Большое спасибо, но сейчас мы не можем, надо срочно взять пассажиров и лететь обратно…
Девять раз совершал Каманин рискованные посадки и взлеты со льдины, дрейфовавшей в Чукотском море, и вывез на Большую землю 34 человека.
…Я знаю по себе и по рассказам своих товарищей-летчиков, что настоящую, большую радость от того, что нам удалось долететь до лагеря Шмидта и вывезти челюскинцев, мы все в полной мере почувствовали только тогда, когда спасательные операции были закончены. Рейсы же на льдину, взволнованные встречи с челюскинцами, объятия, пожатие чьих-то протянутых рук, ответы на вопросы — все это совершалось почти автоматически. Ведь мысли наши были заняты лишь одним: в порядке ли машина после посадки, удастся ли нормально взлететь с драгоценным грузом на борту, позволит ли погода слетать в этот день еще и еще раз и насколько благополучными окажутся следующие посадки на льдине и в Ванкареме.
Для этого требовались полная отдача всех сил и знаний, огромное напряжение воли. Поэтому на все остальное мы реагировали слабее и по-настоящему начали все переживать лишь тогда, когда со льдины были сняты последние люди и лагеря Шмидта уже не существовало.
В то время Каманин записал в свой дневник:
«…В Ванкареме все ликовали, а мне вдруг стало грустно. Я спросил себя: «Как ты, товарищ Каманин, выполнил приказ?..» Рядом с большой победой я увидел поражение. Ведь мне дали звено из пяти машин, а в лагерь пришли две. В армии мы выполняли более сложные задачи. Своим ребятам я совершенно серьезно сказал:
— Ну и влетит же мне за этот полет».
