Его взгляд был настолько холоден, что я догадался: он все знает. Более того, он внутри этих событий так глубоко, и он знает так много, чего никогда не узнать мне…
Архивариус махнул рукой, и его секретарь подал ему столик с уже развернутой тонкой пожелтевшей тетрадкой.
– Итак. У нас тут классический труд «Этикет самоубийства» – редкость не только в наших местах, но даже в Киото. Труд одного выдающегося военачальника, великолепного и благородного воина, ты о нем, конечно, ничего не знаешь… Тебе будет интересно, Исава. Внимай!
И последующий остаток стражи он читал мне из свитка, перемежая абзацы печеной рыбой, вареным белоснежным рисом и маринованными сливами.
А этот выдающийся военачальник знал, о чем писал, и я, пожалуй, слушал вполне заинтересованно, хотя не узнал ничего нового. Основа всегда неизменна. А новомодные формы и обстоятельства – это все для дилетантов, читающих подобные вещи за едой.
– Ну вот, как-то так. – Архивариус промыл горло чаем, закрывая тетрадку. – Теперь ты знаешь, как прилично уйти из жизни. Надеюсь, мое руководство тебе пригодится.
Он даже не пытался изобразить, что это шутка.
– Благодарю вас за науку, господин. – Я поклонился как мог низко. – Отрадно быть уверенным в себе при последней обязанности в этом мире. Благодаря вам я стал лучше, чем был, и надеюсь, благородный господин, начертавший эти строки, безупречно воспользовался своим руководством.
– Он свалился с коня в грязь и утонул в луже, затоптанный вражеской конницей, – скучно отозвался господин архивариус. – Ты можешь быть свободен, а нас ждет много работы.
Секретарь проводил меня к выходу.
Я прошел молча, думая, что, возможно, не зря получил сегодня урок этикета. Что скоро он мне пригодится, когда придется отстаивать свою честь единственно возможным способом.
Я остановился около сваленной посреди зала кучи документов и произнес:
– Да, вижу, работы у вас тут на несколько дней.
– Сегодня закончим, – неласково отозвался секретарь.
– Тут за сколько лет-то? За все последнее правление?
– Это только последний год, – усмехнулся секретарь. – Успехов вам во всех начинаниях.
– А где ж у вас все это помещается? – как можно тупее, словно пьяный гость, не желающий уходить, спросил я.
А с секретаря словно маска спала, и он взглянул на меня с открытой усмешкой:
– Тут это первичное барахло вообще не хранят. Только наши чистовые списки. Все старые описи давно плесенью покрылись, и их как раз во рву дожигают по приказу начальства ради очищения воздуха для общего здоровья.
Не помню, попрощался ли я с ним, когда помчался прочь.
Кажется, нет.
Костер во рву уже догорал.
Голоногий слуга-пехотинец, сидя на корточках, сверкая потом на голых бедрах, шерудил в жаровне кочергой.
На моих глазах последняя пачка бумаг полетела в огонь.
Кажется, с подавленным воплем, а может, и крича во все горло, я скатился по зеленому от свежих трав крутому склону рва, пробежал между выскочившими мне навстречу какими-то людьми и запустил руки по локоть в жаровню, хорошо, что одежда не для церемоний.
Я выбросил пачку из глубокого горячего пепла на траву и затоптал ее.
Услышав, как за спиной тихо лязгнул металл цубы меча по рту карпа – отделанному металлом устью ножен, я развернулся, смещаясь в сторону от возможного удара мечом по спине. Быстро огляделся.
Кроме слуги с кочергой тут еще трое: пехотинец с копьем, тоже слуга, и еще двое рангом повыше, из Молодежи.
– Это еще что такое?! – выкрикнул один из них, помладше, порезвее, с пальцами на рукояти длинного меча. – Как вы смеете?!
Второй, постарше, выше и спокойнее, медленно положил руку младшему на плечо и негромко произнес:
– Погоди, дорогой. Дай мне возможность поговорить с ним. Я думаю, все разъяснится.
Младший в ответ только оскалился так, словно изо всех сил удерживал меч в ножнах, ощущение мне знакомое, но пересилил себя, молодец, вышел из стойки и отступил.
Я, готовый вытолкнуть меч из ножен, убрал большой палец с цубы своего меча и тоже встал обычно. Но рядом с тлеющей пачкой документов. Я пришел сюда за ней. Это моя последняя надежда, и никому меня отсюда не сдвинуть.
Старший осторожно приблизился и произнес:
– Я понимаю, что вами движет. – Он на мгновение обернулся на младшего, внимательно рассматривающего крыши замка Какэгава надо рвом. – Я очень вас понимаю, но, увы, поздно. В этих бумагах нет ничего важного, ничего, что могло бы вам помочь, поверьте. Если желаете, убедитесь сами.
Я желал убедиться. Голыми руками я разодрал свернувшуюся от жара ткань упаковки, вытащил пачку листов, жадно впился глазами в столбики слогов.
Не то. Не о том. Даже год не совпадает. Ничего похожего ни на одной из страниц. Выронив листы, я подошел, не чуя ног, к жаровне. Она была полна жаркого пепла, который, когда остынет, ссыпали в ведра и выносили на поля крестьяне. Бумаги жгли тут не один день, и я опоздал уже давным-давно.
Я не мог нырнуть на дно этой раскаленной жаровни как сказочный герой и вернуть то, чего там уже не было. Опоздал.
Руки опустились. Я побрел прочь, видя только узкую тропу в траве на дне сухого рва.
