Повесть о смерти полностью

Мерзко? Еще бы. Но зачастую, именно она выполняет роль лакмусовой бумажки в жизни человека. Что-то вроде катализатора, который заставляет человека задуматься о жизни. О всех шагах, когда-либо совершенных или несовершенных.

Размышляя о болезни, я всегда вспоминала дом напротив окон и лавочку, где сидят пожилые люди вечером, днем, и что греха таить, даже утром.

Сейчас ночь. Я подошла к этой самой лавке и вдохнула. Пожалуй, гнилью не пахнет, спиртом тоже, неужели никто не болен?

Я оглянулась по сторонам и взобралась на скамейку. Отсюда мне стало видно сквозь полупрозрачную тюль, как в кровати лежит мужчина.

Я знала его.

Сейчас я видела только его лицо. Тело было скрыто по теплым пледом, а сухая, как осенний лист, ладонь выглядывала робко, будто опасалась, что я увижу ее сквозь подрагивающее от ветра стекло.

Мне вмиг стало не по себе. Я тут же захотела слезть со скамейки, но мои руки прилипли к холодному бетону дома, и я осталась, дальше рассматривая больного старика.

Его лицо вдруг растянулось, рассеивая морщинки у рта, и сгущая борозды у глаз. В освещаемую старым светильником комнату зашла женщина.

«Дочь», – не минуты не сомневалась я.

Глаза такие же ясные, хоть и не столь белесые, коими обернулись омуты погибающего в самом себе, узника.

Секунда, две и на потрескавшейся от старости тумбе звякнул металлический поднос, а на нем стеклянные бутылочки, о которых я говорила. Ими пахнет болезнь, помните?

– Лиза? – Александр Александрович смотрел на меня сверху вниз, и я невольно задержала дыхание. Я не боялась учителей, но если это учитель обращался ко мне, я знала, что вероятнее всего, я что-то где-то сделала не так.

– Да? – я пыталась казаться уверенной в себе, хоть это было и не так вовсе, ну или не всегда.

– Дважды в год мы проводим поэтические вечера, ты помнишь? – он спустил очки на переносицу и постарался посмотреть прямо в душу. Что ж, у него получилось.

– Конечно, – я пожала плечами, потому что я помнила. Два раза в год в нашей школе невоспитанные подростки становились сверх начитанными дамами и юношами, читавшими Есенина, и считавшими, что более нет у нас достойных авторов. Два раза в год все строили из себя литературных критиков и из кожи вон лезли, только бы за участие в этом вечере учитель литературы поставил лишнюю пятерку в бумажный журнал. Ну представляете.

Тошнотворное зрелище.

– В этом году тематика…

– Могу угадать, – я улыбнулась, – Есенин? Любовь? Ну или что-то в этом роде…

– Не угадала, – Александр Александрович поправил галстук и передал мне какие-то бумаги. – Это сценарий вечера. Тематика – волшебство.

– А зачем Вы мне это рассказываете?

– Как же, – мужчина покачался на носках, – насколько я помню, ты любитель волшебного мира?

Да, я любила ту саму историю мальчика-который-выжил, и об этом не знал, разве что, ленивый.

– Но вы же считаете это глупой сказкой? – я скептически приподняла бровь.

– В любой сказке можно найти некий скрытый смысл.

– В любой? – я все еще пребывала в состоянии шока, ведь Александр Александрович часто выступал неким циником, не признающим сказки, как какую-то серьезную литературу.

– Абсолютно, – уголки его губ дрогнули.

– И, к–хм, что вы хотите, чтобы я сделал на этом мероприятии? – я сжала десяток листов бумаги кончиками пальцев.

– Хочу, чтобы ты написала что-нибудь.

– Но ведь я совсем не умею писать?

– Думаю, ты лукавишь. Так, – он покачнулся на носках, – мне можно на тебя рассчитывать?

Я пожала плечами, но все же согласилась, и если четно, я даже не понимала зачем.