Заседание президиума оставило в нем смешанное чувство: с одной стороны, он был доволен деловой, рабочей его атмосферой, большинством принятых решений; с другой — немного огорчен, что мало поддержки получила каспийская инициатива. Он ожидал этого, но все же остался неприятный осадок. «Ничего, поборемся», — успокоил он сам себя.
Олег Рудин сидел потрясенный.
Не веря глазам, он взирал на представившееся ему зрелище.
Когда месяц назад он прибыл после долгого, утомительного перелета через океан и два континента в Сан-Франциско, на аэродроме его встретила целая делегация: сам мистер Трентон, неизменный Боб и здоровенный рыжий мужчина — О'Коннор, как выяснилось впоследствии, управляющий «Трентон-клубом».
Рудина окружили, затискали в объятиях, словно он был дядюшкой, от которого можно ждать богатого наследства. Его хлопали по плечам, ослепительно улыбались, пожимали руку.
Посадили в машину и перевезли к личному самолету Трентона, который сам сел за штурвал.
Не успел белоснежный самолет подняться в воздух, как Боб раскрыл дверцы внушительного бара и спросил, что Рудин будет пить — «есть джин, виски, коньяк, три — три! — сорта водки». Узнав, что Рудин не пьет, все очень огорчились, заохали, засочувствовали, будто тяжелобольному.
Говорили по-английски. Еще на аэродроме в Сант Франциско, узнав, что Рудин отлично владеет этим языком, встречавшая его делегация так долго и громко восхищалась, сделала ему столько восторженных комплиментов, что, в конце концов, Рудин заподозрил неладное и укрепился в своих сомнениях, перехватив ненароком озабоченный взгляд, которым обменялись Трентон и Боб.
Он вспомнил напутственную «речь» Монастырского в Москве перед отъездом.
— Учти, Олег, — сказал тогда председатель, — у тебя это первая настоящая зарубежная командировка. Ты ведь до сих пор где был? В Болгарии, ГДР, Польше на Кубе. Теперь летишь в капстрану, да не в какую-нибудь, а в Америку. Не на неделю — на полгода. И, что самое важное, в полном, так сказать, одиночестве. В Сан-Диего наших нет, никого, нет консульства. Полагаться придется только на себя и… на Трентона. А это штучка! Пугать не собираюсь: все обычно, приезжает советский тренер, в котором они к тому же заинтересованы. Условия тебе создадут первоклассные. Работай. Но все же, как говорят спортсмены, не расслабляйся. Мало ли что бывает! Так что смотри.
— Ничего, Святослав Ильич, самбисты народ бдительный. Надеюсь, там ко мне хорошо отнесутся. В конце концов, их же команду буду готовить!
— Вот, вот, — проворчал Монастырский, — боюсь, чтобы уж слишком хорошо не отнеслись.
Слова эти, сказанные между прочим, почему-то всплыли в памяти Рудина, пока быстрая изящная «Сэсна» мчала его над океанскими пляжами и рощами зеленых пальм.
Впрочем, жаловаться ему действительно не приходилось. Его разместили в отдельном двухкомнатном коттедже, стоявшем в парке, невдалеке от напоминавшего соборный ансамбль белоснежного университета. Предоставили машину — огромный «додж», управление которым он довольно быстро освоил, хотя разница между «доджем» и его московскими «Жигулями» была не меньшая, чем между боксером-сверхтяжеловесом и «мухачом». В университетских столовых — их было несколько — он мог питаться по талонам, выданным ему в первый же день.
— Отдыхайте, — сказал, оставляя его на пороге коттеджа, Трентон. — Сегодня пятница — вам повезло: предстоит уик-энд. Если не возражаете, субботу и воскресенье с вами проведет Боб — будете говорить по-русски. А то еще забудете родной язык! — и рассмеялся своим странным смехом. — Это телефоны — Боба, О'Коннора, мой в университетском клубе, в «Трентон-клубе» и… домашний. — Он так произнес последнее слово, что Рудин понял: ему оказывается величайшее доверие, которым может похвастаться разве что Боб да президент страны. — В понедельник покажу вам Университет, клуб, познакомлю с вашими учениками. Отдыхайте.
Рудин в полной мере оценил преимущество двух свободных дней — уик-энда. Эти дни он ходил как сонный — сказывалась разница часовых поясов.
Боб добросовестно выполнял свои обязанности. Заехал за ним в субботу на машине, отвез на пляж, показал «Мир моря», другие городские достопримечательности, покатал на моторной яхте. Рудина поразило число людей — стариков, девушек и юношей, школьников, — бегающих трусцой во всех направлениях, по улицам, набережным, аллеям парков.
Океанское побережье представляло сплошную цепь пляжей, где в эти выходные дни было полно народу. Чем только здесь не занимались! Дельтапланеризмом, подводной охотой, рыбной ловлей, парусным и планерным спортом, просто плаванием. Кто-то носился на водных лыжах, а кто-то неподвижно лежал, подставив солнцу густо-коричневое тело; дети, да и взрослые, запускали огромные, сложной конфигурации воздушные змеи, играли в бадминтон, волейбол. Вдоль берега выстроились тысячи машин, палаточные лагеря, трейлеры — эти самоходные домики, начиная со скромных и кончая огромными и роскошными. Тут же на берегу жарилось мясо, варились разные варева, опорожнялись ящики пива.