— За что ты человека обидел? — вступился за нищего дядя Хусейн. Думаешь, как тебе селедку прицепили, так можно над людьми издеваться?
— А тебе чего надо, татарин — кошку жарил? — огрызнулся городовой, отряхивая шаровары. — Тоже понимает: «че-ло-век».
— Вот ты-то и не человек, — сказал дядя Хусейн. — Держиморда ты, хрюкало императорское!
Городовой выпучил глаза:
— Чего, чего? Государя императора чернословишь?
Городовой схватил дядю Хусейна за грудки:
— А ну стой!
— Стою. Чего мне бежать? Я правду говорю.
Загребай сунул в рот свисток и, надувшись от натуги, принялся свистеть.
Из-за угла, придерживая на ходу шашку, выбежал городовой, за ним другой, третий. Они схватили дядю Хусейна. Один ударил его по лицу, другой разорвал на нем рубашку.
Дядя Хусейн был коренастый и сильный — в каждом кулаке по пуду. Озлившись, он начал расшвыривать городовых. Но прибежал на помощь еще один, и они поволокли дядю Хусейна в чей-то двор.
Люди бросились к щелкам забора, но Загребай отгонял:
— Разойдись!
Со двора доносились глухие удары, возня и голоса полицейских:
— Под печенки ему, Герасим, под печенки!
Стало жутко. Люди на улице взволнованно зашумели:
— Надо заступиться, ведь убивают человека!
— Поговорите еще… В Сибирь сошлю.
В эту минуту из-за угла, блистая черным лаком, выехала пролетка. В ней сидела барыня в шляпе, а рядом — пристав, одетый в белый мундир с золотыми пуговицами.
Как видно, пристав дал знак, кучер натянул вожжи, и кони остановились, перебирая ногами.
Загребай козырнул приставу:
— Ваш благородь, здесь один мастеровой кричал: «Долой царя!» — и ударил меня по морде.
— Врет он! — зашумели в толпе люди.
— Ваш благородь, истинный бог, правда. — И городовой перекрестился.
Пристав лениво махнул рукой и приказал:
— Арестовать!
— Господин пристав, рабочий не виноват! — кричали люди.
— Я лучше знаю, кто виноват, а кто нет, — ответил пристав, и пролетка покатила.
Городовые выволокли со двора дядю Хусейна. Я взглянул на него и отшатнулся: он был весь в крови, ноги безжизненно волочились по земле…
— Господи, куда же царь смотрит? — сказал высокий худой человек в очках.
— Турку в ухо твой царь смотрит, — ответил старичок и зло сплюнул.
— Так вам и надо, бунтовщикам, — ворчал Загребай. — Только знаете бастовать, а работать вас нету. На войну всех, тогда узнали бы…
— Тебя там и не хватает…
— Молчать!..
На место сборища прискакали двое верховых полицейских. Они завертелись на конях среди толпы, неистово размахивая плетками:
— Разойдись, а то всех в тюрьму!
Люди хмуро стали расходиться. Я тоже отошел.
Один Васька стоял посреди улицы, заложив руки в карманы, и не двигался с места. Лицо у него побледнело от какой-то непонятной решимости.
Сначала полицейские не замечали его, тесня толпу к забору. Потом один из них повернул коня и увидел Ваську.
— Чего стоишь? Кому сказано? Разойдись!
— А я не разойдусь! — упрямо заявил Васька и твердо сжал губы.
Полицейский замахнулся плеткой:
— Уходи!
— Не уйду, здесь наша улица!
— Стебани его, Ермил! — крикнул второй полицейский, натянув повод коня.
— А я все равно не уйду!
Полицейский направил лошадь прямо на Ваську, но она, откинув морду, свернула, задев его грудью.
— Уходи, а то убью! — И он с маху стеганул Ваську плетью по спине, потом второй раз и третий.
Но Васька только глубже засунул руки в карманы и не ушел.
— Ну его к свиньям, Ермил, поехали!
Полицейские ускакали. Васька постоял еще немного, потом не спеша пошел вдоль улицы. В глазах у него стояли слезы. Я шел сзади. Васька остановился, поглядел в ту сторону, куда ускакали полицейские, и проговорил со злостью:
— Ваше благородие — свинья в огороде.
— Вась, пойдем к Алеше Пупку, скажем про отца.
Васька не ответил, но согласился и первым пошел к дому Алеши. Какое-то время мы шли молча. Мне было жалко Ваську.
— Больно, Вась?
— Ни капельки…
— А почему плачешь?
— Кто тебе сказал? И не думаю плакать.
— Я вижу…
— Обидно, — сказал Васька, — за что они дядю Хусейна топтали, ведь он за слепого заступился!..
— Это все Загребай… И правда, хрюкало…
Алешу Пупка мы застали дома. Лицо у него было грустное: только что похоронил попугая. Птицу ему принесли вместе с разбитой шарманкой. Слепого отца тоже люди привели, уложили в постель, и кто-то сказал, что он, наверно, больше не поднимется.
Мы посидели на лавочке, Васька взял Алешу за руку и попросил:
— Покажи тетрадку…
— Какую? — не понял Алеша.
— Ту, что с песнями… Помнишь, ты пел про солдата?
Алеша повел нас в тайный уголок за сараем и под большим секретом показал растрепанную клеенчатую тетрадь, куда были переписаны разные песни: про Ваньку-ключника, про атамана Чуркина, а больше всего про рабочих. Я читал и удивлялся: во многих песнях говорилось про нашу жизнь про дядю Хусейна, про моего отца и даже про нас с Васькой. Но одна песня так мне понравилась, что я запомнил ее слово в слово:
От павших твердынь Порт-Артура,
С кровавых маньчжурских полой,
Калека-солдат истомленный
К семье возвращался своей.
Спешит он жену молодую
И малого сына обнять,
Увидеть любимого брата,
Утешить родимую мать,
Пришел он… В убогом жилище
Ему не узнать ничего:
Другая семья там ютится,
