Ну и поносил же меня конь по степи — сам устал! Сбросил меня со спины, как мешок, — и в табун. А я как свалилась с него, так и встать не могу. Хорошо ещё, что не попала под копыта. Папа очень рассердился: конь-то оказался с норовом. И запретил мне папа раз и навсегда кататься на конях.
«Не послушаешься, говорит, целое лето в комнате просидишь».
Я послушалась. Но только раз вижу — ходит по двору здоровенный такой кабан.
Подошла я тихонько к кабану. Почесала у него за ухом, а потом, когда он расчувствовался, я — прыг к нему на спину и вцепилась в щетину. Кабан сначала ничего не понял, а потом сам испугался, захрюкал, да как давай меня носить да мотать по двору, только в глазах у меня замелькало! Всё было бы ничего, да вижу — несёт меня кабан к крыльцу, а на крыльце папа сидит…
Потом я узнала, что кабан этот был очень злой: на людей бросался. Клыки у него были как ножи…
Кабан, брызгая пеной изо рта, сделал какой-то особенный скачок, я почувствовала, что лечу по воздуху, и шлёпнулась в грязь прямо перед папой…
Олег смеялся вместе со мной…
— Ну, мамочка, ну ещё расскажи! Пожалуйста!
Отказать в таких случаях ему было невозможно. Мы уселись поудобнее, обнялись покрепче, и я продолжала:
— А когда мне восемь лет было, я, Олежек, чуть было в колодец вниз головой не влетела…
Дело вот как было. Играла я со своими подружками около глубокого колодца. Возле него скот поили. Воду доставали при помощи деревянного журавля. От верхушки журавля шла длинная, толстая палка, а на конце её была деревянная кадушка ведра на четыре. На другом конце журавля — тяжесть, кусок железа. Вроде весов получалось. Кадушка наполнится водой, вес сравняется, и её легко поднимают наверх — палку руками быстро так перебирают…
Вот я и говорю ребятам:
«А ну, кто сумеет полную кадушку поднять, тот и самый сильный!»
Не нашлось такого силача. Тогда я сама изо всех сил ухватила палку с кадушкой — и давай толкать в колодец. Но руки у меня скоро устали, зачерпнуть воды я не могла, выпустила палку из рук и не успела опомниться, как вдруг очутилась под небесами.
А получилось вот что. Кадушка понеслась вверх, журавль и зацепил меня за платье. Болтаюсь я в воздухе, ничего не понимаю, только слышу, как подружки визжат и ревут со страху.
В это время железная тяжесть как ударится о землю, встряхнула меня хорошенько над колодцем, бадья опять понеслась вниз, а вместе с нею и я. Дошла она до воды, и опять тяжесть потянула её вверх, и я снова в небе ногами болтаю…
Так меня раза два подняло и опустило. Наконец раздался треск — платье разорвалось, и я, как лягушка, распласталась на земле. И больно-то мне было и стыдно! А тут ещё ребята надо мной смеются: «Самая сильная, самая сильная!..»
— Мама, ну а ты? — шевельнулся Олег.
— Ну, и я вместе с ними. При них не плакала. А когда в степь убежала, там уж и дала волю слезам…
Что больше всего на свете, если не рассказы и сказки, любят ребята? Не помню случая, чтоб я отказала Олегу, когда он просил меня рассказать что-нибудь о себе, об Украине, о нашей прежней тяжёлой жизни мастеровых людей, о дедушке Олега, Коростылёве, и о многом другом, что так интересует всякого ребёнка.
И Олег мне платил тем же. Так росли наша дружба и доверие друг к другу…
Скоро и бабушка Вера переехала к нам из Згуровки. Она начала работать в совхозе парторгом, а жила вместе с нами.
Радости Олега не было конца. И чем дальше крепла дружба бабушки и внука, тем всё больше узнавал Олег о жизни нашего народа, о его борьбе за счастье и вольную жизнь и всё глубже любил свою отчизну.
Бабушка Вера — вечно весёлая хлопотунья, минуты, бывало, не посидит без дела, жизнерадостная, чуткая к людскому горю, готовая помочь людям — была для Олега примером большевика.
Вспоминаю день вступления Олега в пионерскую организацию.
Это было 7 сентября 1935 года. Олег проснулся на рассвете и начал быстро одеваться. Вскоре я услышала из смежной комнаты:
— «Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, обещаю перед лицом своих товарищей…»
Голос у Олега был взволнованный, но слова он выговаривал твёрдо.
Из школы он возвратился с сияющими глазами, в новеньком красном галстуке на шее. Бросился ко мне, расцеловал.
Потом сказал тоном взрослого:
— У нас теперь в доме два члена партии.
— Кто ж это?
— Бабушка и я, — ответил Олег.
Я рассмеялась. С моим объяснением, что пионер ещё не член партии, что нужно сначала в комсомол вступить, а потом уже в партию, Олег хотя и согласился, но остался при своём мнении:
— Ну что ж? Пионер тоже немножечко партийный…
С этого времени. Олег стал особенно подтянут и собран. Он как бы стал взрослее, и красный галстук на груди, всегда разглаженный и чистый, казалось, сдерживал его теперь от многих мальчишеских порывов.
Пионером он чувствовал себя всегда, не только в школе и на сборах.
Помню, пригласили Олега в детский сад, где я работала, на праздник Первого мая.
