Капланов остановился у охотника Никиты Куликова. Об его меткой стрельбе ходила слава: говорили, что левой рукой он бросал вверх камень, а правой стрелял в него из ружья и всегда попадал. Это был истинный русский богатырь — рослый, широкоплечий, с русой бородой и голубыми глазами. Он чем-то сразу располагал к себе. Его считали «холодным старовером», то есть неверующим.
У него оказался гость, некто Зуйков, приехавший сюда по каким-то делам из южной части Приморья. Он был плотен, коренаст и выглядел старше своих сорока пяти лет. Капланову сразу запомнились его быстрые зоркие глаза, слегка длинноватый нос с резким вырезом ноздрей, глубокие складки на щеках, округлая рыжеватая борода. У Зуйкова были медленные, рассчитанные, какие-то вкрадчивые движения.
«Уверенный в себе и, видимо, напористый человек», — подумал о нем Капланов.
Хозяйка, молодая красивая женщина, подала на стол медовуху.
— Божий квасок, — угощая, сказал с усмешкой Никита, — пейте, гости, на здоровьице. Пейте, не побрезгуйте, Левонтий Григорьевич, — обратился он к Капланову, так его обычно называли жители Кемы. — Древний наш кержацкий напиток. Шибко пользительный!
— Холодным кержакам и водку не грех пить, — подмигнув, заметил Зуйков.
— Погодьте, и водка будет, — успокоил хозяин, — Геонка вчерась зюбра убил, маленько мясца займем у него.
Через несколько минут в избу зашел сосед Никиты, удэгеец Геонка. Он сразу привлекал к себе внимание: оливковый цвет кожи, длинные прямые черные волосы, крупный с горбинкой нос, большие темные глаза. На удэгейце был кафтан из изюбриной кожи, выделанный под замшу, и ватные штаны, заправленные в торбаса, сделанные из камуса[12], в верхней части, по голенищам, расшитые какими-то фигурами и крестиками.
— Геонка! Глянь, гости у меня. Уважь — дай зюбриного мяса. Выйду на охоту — отдам, — сказал Никита.
— Моя против нет, — закуривая длинную трубку, спокойно отозвался удэгеец, — бери сколько надо.
— Ну, спасибо, Геонка, садись с нами, — пригласил хозяин, — мясо будем кушать и суля[13] достанем.
— Геонке суля мало, — засмеялся Зуйков, — ему бы чудояна[14] дать.
— Суля — хорошо, чудоян — тоже шибко хорошо, — заметил, усаживаясь за стол, Геонка, — только чудоян теперь мало-мало трудно доставай.
Он внимательно оглядел Капланова.
— Люди говори, — сказал удэгеец, — твоя много тайга ходи. А след тигры зачем ходи? Тигра сердись, когда охотник сзади иди. Его тогда злой.
— Я, Геонка, не охотник, — попытался объяснить Капланов, — я хочу изучить жизнь тигра. Это редкий зверь, его теперь беречь надо. Заповедник охраняет тигров, и вы, охотники, должны нам помочь в этом.
— Какой же охотник откажется от добычи, если ему тигра попадется! — удивленно воскликнул Зуйков. — Чего ту тигру жалеть. Она самый что ни на есть враг таежный!
— Тигра оставайся нет, — глубокомысленно произнес Геонка, затягиваясь дымом трубки, — тогда кабан тоже нет — мало-мало больной. Совсем тигру убивай — хорошо нет.
— Пятнай тебя! — возмутился Зуйков. — И чего ты так муторно говоришь? Понять нельзя. Получается вроде — тигры нет и кабанов нет. Так, что ли?
— Моя верно говори, — невозмутимо заметил удэгеец, — тигры нет — кабан больной, мало-мало лопоухий, потом кабан издох.
Капланов удивился наблюдательности Геонки. Он слышал и раньше: не стало тигров, сильно размножились кабаны, потом на них напал мор, были годы, когда кабан очень сильно вымирал. Зависимость численности кабанов от наличия тигров, очевидно, заключалась в том, что более слабые животные легче вылавливались и уничтожались хищником. Тигр был своего рода санитаром, благодаря ему среди кабанов отсутствовали эпизоотии.
Капланов знал из литературы немало фактов о роли хищников как санитаров; к примеру, в Норвегии после истребления хищных птиц стали вымирать белые куропатки, потому что некому стало уничтожать больных птиц, распространявших эпизоотию.
— Тигры нужны для того, чтобы среди зверей не возникало заболеваний, — поддержал удэгейца Капланов, — но тигр — вообще ценный вид. Природу надо беречь.
— По вашему получается, — с досадой возразил Зуйков, — что даже тигру нельзя бить. Дожили, нечего сказать! Да раньше наши отцы, знаешь, как вольготно охотились! Нужно было пчелу разводить или изюбров приманить — тайгу жгли. На гарях дюже пользительная для пчелы и зверя травка вырастала. Всем хватало жизни в тайге. А теперь даже на сохатого, говорят, и то лицензию заведут, да еще за деньги. Им, националам, — кивнул он на удэгейца, — конечно, хорошо, лицензию бесплатно дадут. А русскому человеку в тайге теперь хана.
— Наша — сохатый бей, зюбра бей — потом мясо кушай, — угрюмо проговорил удэгеец, — ваша — мясо кадку соли, туда-сюда продавай. Наша — одежа из шкуры делай, ваша — опять продавай. Без мяса наша совсем пропади. Только лишний зверь — моя никогда не убивай.