Шла зима. Капланов возглавил в заповеднике борьбу с хищниками. Пять волков было отравлено стрихнином. Три волка застрелил он сам. Но хищники все еще бесчинствовали. В ближайшей деревне ночью они задрали лошадь прямо во дворе.
Лида, задержавшись в селе Преображение, шла домой в темноте, и волки сопровождали ее всю дорогу, воя то позади, то впереди. Капланова не было дома, но потом, узнав об этом происшествии, он взволновался и стал ее журить.
— Погоди, — со смехом возразила она, — сам ты почему-то ничего не боишься, даже тигра, а меня сейчас ругаешь. Значит, по-твоему, я должна быть трусихой?
— Нет, ты просто должна быть осмотрительной.
Но в другой раз, когда снова зашел разговор об осторожности, он ей сказал:
— Ты, Лида, наших зверей не бойся. Бойся только людей-хищников.
Теперь, когда в тайге бродили браконьеры, Капланов постоянно брал с собой оружие. А раньше, там, в Сихотэ-Алиньском заповеднике, он сплошь и рядом обходился без него.
— Знаешь, как тяжело стрелять в зверя… — говорил он жене. — Если бы только можно было ограничиваться наблюдениями!
Однако для исследования временами приходилось зверей отстреливать. Он всегда делал это с большой неохотой.
Этой зимой снега было мало, это затрудняло научные наблюдения. Особенно сложны они оказались по горалу, который обитал главным образом в скалах.
Звери имели привычку лежать головой к морю. Иногда горалы держались семьями: на верхней скале отдыхал самец, пониже — самка, а внизу — молодые. При резкой перемене направления и силы ветра осторожные звери спешили перейти на другой склон. Холодный ветер с туманом заставлял их обычно забираться в укрытые каменные щели. Капланов пытался находить эти «отстой», где звери отдыхали и спасались от непогоды и от опасности.
Он заметил, что на падающие с грохотом камни горалы почти не обращают внимания, к этим звукам они привыкли. Пока звери не передвигались, они казались очень медлительными. Но стоило им чем-то встревожиться, как они легко вспрыгивали на крутые скалы почти без разбега.
Изо дня в день с нарастающим интересом Капланов наблюдал за горалами. Он установил, что горалы вылизывают кристаллы соли, которая осаждается из водяной пыли на скалах и прибрежных растениях. Иногда они пили морскую воду и подбирали водоросли, выброшенные на берег волнами. Море, на побережье которого обитали горалы, наложило на жизнь зверей своеобразный отпечаток.
Порой Капланов забирался в скалы и, не шелохнувшись, не отнимая бинокля от глаз, просиживал там часами.
Бывало, звери его не видели, но, очевидно, чувствовали. Они широко раздували ноздри, издавая свое тревожное — «чупф-чупф».
Он убеждался, что горалы видят плохо и, пожалуй, неважно слышат. В основном они полагаются на свое чутье.
Было непонятно, почему они не убегают сразу при появлении человека, который был здесь главным их врагом, а долго разглядывают его, раздраженно помахивая хвостиками, будто рассерженные кошки, и угрожающе топают ногами. Такая странная реакция горалов на опасность, вероятно, и способствовала их истреблению. В заповеднике их насчитывалось не более чем полторы сотни. Между тем, браконьеры продолжали уничтожать этих исчезающих с лица земли зверей.
Выстрелы иногда слышались у подножия сопки Туманной со стороны моря. Это браконьеры стреляли по горалам прямо с кавасаки и сейнеров. Рыболовная артель, в которой работали Зуйковы, не только ловила рыбу и крабов, но еще занималась и заготовкой мяса. Горалы находились в наибольшей опасности, и Капланов, одолеваемый беспокойством, нередко ночевал среди скал, пытаясь подкараулить браконьеров.
С сопки Туманной хорошо были видны солнечные закаты, красные, как зарево пожара. Но еще красивее казался утренний восход солнца, медленно поднимающегося из вод океана.
С наступлением весны, ночуя в горах, Капланов порою слышал странные звуки, которые напоминали короткие, часто повторяющиеся отдаленные гудки парохода. Что это было — гул воды, плененной прибрежным льдом? Или, может быть, это просто где-то кричали ночные птицы — какие-нибудь южные совки? Кто знает…
Много еще было непонятного, не до конца разгаданного в природе южного Приморья.
Но теперь спокойными исследованиями заниматься не приходилось. И, подстерегая браконьеров, Капланов думал, что есть и у него своя доля в борьбе с врагами Родины. Это хоть немного смягчало его постоянное недовольство собой за то, что где-то идет жестокая война, а он живет вдали от фронта и занимается любимым делом.
Щемило сердце и за судьбу близких, оставшихся в столице, от которой враг был все еще недалеко.
А над побережьем беспрерывно кружили самолеты, напоминая о том, что и здесь, в тылу, надо быть бдительным…
Наступила весна, и Капланову пришлось взять на себя новые обязанности. Директора заповедника мобилизовали в армию, вместо него назначили Капланова.