Никто ему не ответил, но тело императора поспешно закутали в покрывало, положили в крытую колесницу, и всем было объявлено, что государь пожелал вернуться в Саньян. Кони и колесница двинулись на запад.
Ничто не изменилось. Как обычно, в назначенные часы подавали пищу, Ли Сы принимал ее и уносил в колесницу императора. Как обычно, сановники по утрам подходили к колеснице и докладывали обо всех делах. Рука слуги изнутри шевелила складки занавесок, и никто не удивлялся, что не видит государя, потому что последние годы он любил пребывать невидим, как подобает верховному существу, и являл придворным свой лик лишь на самых торжественных церемониях. Ничто не изменилось, кроме самого Ши Хуанди.
Палящие лучи июльского солнца творили над ним свое страшное дело и сперва чуть заметно, а потом все гуще нависал над императорским кортежем отвратительный запах. Придворные, недоумевая, поводили во все стороны носами. Пахло отовсюду, даже одежды пропитались тяжким духом. Чжао Гао объяснил небрежно:
— Это пахнет с воза, на котором везут, по желанию императора, рыбу с морского побережья.
Никто не посмел рассуждать или удивляться.
Кортеж давно уже успевал скрыться вдали, а запах все висел над дорогами и полями, и крестьяне говорили, пожимая плечами:
— Это воз с гнилой императорской рыбой.
Хранитель печати Чжао Гао помог перенести тело только что скончавшегося императора в крытую колесницу, а затем вернулся в свой шатер и вынул из–за пазухи письмо Ши Хуанди, которое не успел отправить. Он уже собрался позвать гонца и передать ему письмо, но передумал, положил его перед собой на циновку и, глядя на него, задумался. Его жирное лицо приняло выражение, какое бывает у пожилой хозяйки, нежданно обнаружившей, что ее кладовая пуста. Углы рта опускались все ниже, щеки обвисли, все черты лица расплылись, как комок сала на медленном огне. Так продолжалось довольно долго.
Внезапно в глазах мелькнула юркая, как мышь, мысль, но вдруг остановилась и расправила усики. Глаза Чжао Гао заблестели, губы сжались, тело напряглось. Он встал, снова спрятал письмо в халат и направился в шатер императорского сына Ху Хая. Жестом он выслал слуг и осторожно разбудил Ху Хая. Тот, не раскрывая глаз, отмахнулся от него, но Чжао Гао заговорил настойчиво и негромко:
— Я прошу вас проснуться и выслушать мой совет.
Ху Хай взглянул сердито и ответил:
— Вы всё учите меня, всё даете советы! Ночь для сна. Не хочу слушать.
— Государь умер, — сказал Чжао Гао. — Он написал письмо только старшему сыну. Когда он прибудет и займет престол, вы и остальные братья останетесь ни с чем. Что же тогда получится?
— Что вы меня дразните? Не я писал письмо, — проворчал Ху Хай. — Что я могу сделать, раз отец умер, ничего не оставив сыновьям? Вы сами меня учили, что отцов нельзя осуждать.
— Это не совсем так, — возразил Чжао Гао. — Власть в Поднебесной, ее существование или гибель зависят от вас, от меня и от Ли Сы, пока это письмо не отправлено и никто не знает о смерти императора. Я хотел бы, чтобы вы об этом подумали.
— Не могу я думать ночью! — проговорил Ху Хай и повернулся спиной.
— Повелевать подданными или быть самому подданным другого, распоряжаться людьми или самому находиться в распоряжении других — какая судьба кажется вам завидней? — спросил Чжао Гао, с каждым словом потрясая пальцем перед лицом Ху Хая.
— Вот вы меня всё учите добродетели, — сказал тот, отводя глаза от сверкающих перед его носом колец Чжао Гао, — а то, что вы сейчас говорите, вовсе не добродетельно. И, кроме того, Поднебесная не станет мне повиноваться.
Чжао Гао присел на край ложа и, взяв Ху Хая за руку, заговорил вкрадчиво:
— Кто смел и решителен в своих действиях, тому покровительствуют духи и демоны и он всегда добивается успеха. Есть примеры в истории. Это не первый случай, когда достойный человек сам берет в руки власть. Но тот, кто колеблется, впоследствии раскаивается.
— А вдруг Ли Сы не захочет? — спросил Ху Хай. — Разве не надо с ним посоветоваться?
— Но время, время! — воскликнул, вскочив, Чжао Гао. Ху Хай поспешно проговорил:
— Делайте как хотите!
И Чжао Гао направился в шатер Ли Сы.
Несмотря на то что уже близился рассвет, высший сановник империи еще не спал. Его морщинистое лицо было скорбно, и редкие ресницы вздрагивали моргая. Он не удивился приходу Чжао Гао и, приветствуя его, склонил голову странным, покорным движением. Чжао Гао грузно сел и сказал:
— Письмо старшему сыну не успели отправить. Оно находится у Ху Хая. У него же государственная печать. Что нам делать? Никто не знает о назначении наследника.
— К чему такие речи? — тихо возразил Ля Сы. — Их не должен произносить подданный.
