— Шучу, как умею. Да, я атеист, и этого не скрываю. Христос, как легендарная личность, рисуется в моем представлении обыкновенным человеком, противоречивым по вине его биографов-евангелистов, но не лишенным ума и справедливости в некоторых своих суждениях. Кардиналы, попы и патеры и прочие мелкие и крупные торговцы его именем ничего общего с ним не имеют, ибо живут паразитически, в большинстве своем сами они богохульники и отнюдь не верующие… Что вас еще интересует?
— Больше ничего. Но хочу предупредить вас, господин Верещагин: среди католиков есть такие фанатики, которые могут вас убить. Они и на это способны.
— Благодарю за предостережение и прошу вас сказать тем, кому это знать интересно, что я не из пугливых, что всегда имею при себе небольшой, но «убойный» револьвер, который из кармана брюк переложен на всякий случай в правый боковой карман пиджака. Вот он — можете полюбоваться, что называется — последний крик моды, семь зарядов в рукоятке!.. — Василий Васильевич достал из кармана плоский вороненый пистолет, который умещался на его широкой ладони, и сказал спокойно: — Я немало ездил по свету, и нигде мне не угрожала смертельная опасность, полагаю, что и слуги римского папы не осмелятся со мною шутить…
Через несколько дней после этой беседы с корреспондентом в венском журнале «Фигаро» Верещагин увидел не лишенную смысла и остроумия карикатуру. Художник изобразил его связанным по рукам и ногам на костре из горящих картин. Вокруг костра богомолки-кликуши, а их предводитель, патер, добавляет огонька к костру пылающей свечкой и держит на палке кису для сбора подаяний. Карикатура сопровождалась надписью, из которой Верещагин понял: редакция «Фигаро» была довольна тем, что русскому художнику посчастливилось жить не во времена средневековья… И тем не менее, как убедился Верещагин, католики и в его время, не ограничиваясь трехдневным молением и покаянием, попытались уничтожить его картины… Верещагин уже давно приметил среди посетителей выставки подозрительного — юркого, с желтыми узкими глазами патера. Это был австрийский католический священник Иероним Карван. Однажды, улучив удобную минуту, когда в зале около палестинских картин было немного посетителей, мрачный патер Иероним засуетился: в его тусклых глазах вдруг появился блеск. Он отвернулся от посетителей, порылся в глубоких складках черной сутаны, достал и раскупорил бутылку серной кислоты. Затем, оглянувшись, стал брызгать на картины «Святое семейство» и «Воскресение Христово». Размахивал он бутылкой изо всей силы, с неистовым старанием, так что брызги летели и на другие картины. Сторож Яков, заметив это, выбежал в соседнюю комнату вслед за католическим попом, пытавшимся скрыться в толпе, и, схватив его за шиворот, привел в зал.
— Это вы, святейший, набрызгали? — сурово спросил Яков.
— Я выполнил долг перед господом богом, — ответил католик, пряча глаза под строгим взглядом русского мужика.
— В полицию его!.. Заявить самому эрцгерцогу! — подсказали в толпе.
— Не надо… бесполезно, — ответил Яков. — Я его сам маленечко проучу, — и, выпроводив патера на лестницу, решительным ударом сапога пониже поясницы «помог» ему скатиться с лестницы до площадки вестибюля. Ударившийся головой об стену Иероним был подхвачен ожидавшими его соучастниками и выведен из помещения.
Шесть испорченных кислотой картин пришлось убрать с выставки на реставрацию.
Верещагин во время этого инцидента был в отъезде.
Выставка продолжалась. В газетах печатались отповеди кардиналу и выражалось сочувствие художнику. Число посетителей росло. В залах еще сильней гремела русская музыка и в вечернюю пору ярко светились лампочки Яблочкова. В скором времени поступили Верещагину приглашения из Будапешта и Берлина, из Праги и Бреславля — открыть выставки в музеях этих городов. Как-то на выставке к Василию Васильевичу подошел представитель американского консульства и, выразив свое восхищение картинами, пригласил его в Америку. Американец предлагал свои услуги по организации выставок и сулил огромные выгоды. Но Верещагин был связан контрактами в городах Европы и пока поехать в Америку не мог. К тому же надо было посоветоваться и с Елизаветой Кондратьевной. И вот из Вены он пишет жене в Мезон-Лаффитт:
