Началась подготовка к выставке картин в Нью-Йорке. До открытия выставки — художник оформлял контракты с антрепренерами из Чикаго, Филадельфии, Бостона и других городов, где также с нетерпением ожидали его приезда. В свободные часы Василий Васильевич искал на бульварах Нью-Йорка и в трущобах интересных типов для этюдов. Ни за какие деньги он не брался писать портреты американских миллионеров и немало удивил их своим неумением наживать капитал.
— Странный этот Верещагин, отказывается заработать тысячи долларов, а каких-то уличных бродяг и негров рисует охотно и бесплатно — для собственного удовольствия!.. — говорили американские журналисты и печатали о Верещагине были и небылицы. А он действительно, невзирая на заманчивые предложения богачей рисовать их в домашних роскошных салонах, сидел где-нибудь в окружении зевак и бездельников и писал этюды. То изображал добродушного, смеющегося негра с крепкими, узловатыми, привыкшими к тяжелой работе руками, то останавливал на бульваре прачку-негритянку и за условленную плату неторопливо писал с нее этюд. Высохшая от полуголодной жизни и тяжкой работы негритянка блаженствовала как дитя, сидя перед художником и разглядывая с обеих сторон крупную серебряную монету с изображением статуи — той самой пресловутой Свободы, внутри постамента которой находится надежная тюрьма.
Среди этюдов Верещагина появились небольшие полотна с изображением бродяг из Вашингтона, ночующих вблизи помойных ям и мусорных ящиков. Подобные типы обычно ходят степенно, враскачку или стоят, широко расставив ноги, держа руки в карманах штанов. Как-то мимоходом работник Яков, взглянув на новые верещагинские этюды, спросил:
— И куда вам эта шантрапа, Василий Васильевич? Ужель будете с них картину делать?
— В большом хозяйстве, Яков, все пригодится, даже бродяги. Они — люди. И не они виноваты в том, что стали бродягами. Ну а как тебе нравятся американцы?
— Не знаю, Василий Васильевич, не обжился, не пригляделся. Однако не совсем нравятся. Уж больно разница-то в людях большая: одних бедность до самой земли пригнула, другие, слишком спесивые, идут задрав головы кверху, ничего и никого не хотят видеть, будто и не идут, а на золотом подносе себя несут. И не люди, а боженята какие-то. А вы заметили, Василий Васильевич, как они при встречах здороваются, не кланяются по-нашему, по-русски, а наоборот — встряхивают голову кверху и проходят, как деревянные… И видимость такая, что все поголовно продают-покупают, а кто же работает?
— Работающих, конечно, как и везде, в Америке больше, нежели управляющих и торгующих. То, что мы видим своими глазами, — дома, магазины, наполненные товарами, корабли и все ощутимое — без рабочих рук не делается.
— Это ясно, Василий Васильевич, без рабочих и мужицких рук ничего не сделаешь, без науки — тоже широко не шагнешь. И где я только с вами и вашими картинами не побывал! Каких городов и людей не нагляделся! Мне в костромской деревне все мужики зависть высказывали. Ты, говорят, Яков, из счастья сложен. Ничего, говорю, не жалуюсь, дай бог здоровья моему художнику, а уж я с ним поездил и поезжу. И послужу ему честь по чести!.. — Понизив голос, Яков продолжал, как-то стесняясь и словно не решаясь сказать прямо и громко: — А за Платоном-то, Василий Васильевич, того-этого, как вам сказать… грешок водится. Приметил я тут мелочишку одну, выходит, за ним глаз да глаз нужен…
— А что он?..
— Да неудобно сказать, как бы вас не рассердить, да и мне чтобы в наушниках не быть…
— Ну говори, если начал.
— Да он, Платонко, он намедни на главном Бродвее, где больше всего народу бродит, покупал в магазине материю на драпировку к выставке и пять долларов на этом деле себе присвоил. Этак он и меня подвести может. А денежки прячет в сапог, промеж подклейкой в голенище. Я ему, Василий Васильевич, намек сделал, дескать, хозяину надо служить честно. Жалованьем, мол, вы нас не обижаете, а если обманом жить, то, говорю, у Василия Васильевича глаз острый, приметит — и в шею! Попробуй-ка выкарабкаться отсель, в какую сторону кинешься?..
— Ну а он что?
— Смолчал.
