Между Жеромом и Верещагиным завязались хорошие отношения. Верещагин с первых же дней учения показал себя упорным, трудолюбивым, способным быстро улавливать и воспринимать советы учителя. Другие ученики, французы, не уступали Верещагину в копировании классических образцов Лувра, но когда они на практике занимались зарисовками с натуры, тут каждый раз Верещагин брал верх над своими соучениками: лучше и тоньше он чувствовал природу, живее передавал ее в красках. В скором времени он отказался от копирования классиков и целиком отдался рисованию с натуры. Жером не протестовал против инициативы Верещагина, с интересом следил за его работами, внося поправки, если в том была необходимость. Как-то Жером заметил, что в ящике-этюднике, куда Верещагин складывал тюбики красок и кисти, лежали две измазанные красками книги в твердых, с тиснениями, переплетах.
— Это что у вас? Что читаете? — спросил он Верещагина, показывая глазами на книги.
— В часы вечернего досуга перечитываю Бокля — о цивилизации на Западе. В его работе есть и политика, и философия, что не мешает знать художнику. А это вот, — достал и раскрыл он книгу, недавно вышедшую в Петербурге, — «Живопись во Франции» в переводе Мацкевича. Она знакомит меня с вашими предшественниками.
— Похвально! — одобрил Жером.
— Не ради похвалы стараюсь, — хочу больше знать. Все это пригодится. К сожалению, увлекаясь живописью, мы не очень любим заглядывать в литературу.
— Да, вы правы, — согласился Жером. — Некоторые из моих учеников охотнее всего в часы досуга пойдут в дешевый ресторан и раскупорят бутылку, нежели заинтересуются книгой.
— Тот, кто любит рейнские и шампанские напитки, всегда найдет повод их выпить.
— Да, были бы франки, а за поводом у них дело не станет…
Услышав этот разговор, один из учеников Жерома, пейзажист Ропен, выглянул из-за мольберта и громко сказал:
— Русский Верещагин скуп и жаден. Он до сих пор не дал нам «входных», мы еще ни разу не кутили за его счет. Где же размашистая русская душа?..
— Так говорите же, сколько вам надо на выпивку?
— Шестьдесят франков.
— Вот вам сорок, больше пока не имею.
— Двадцать мы добавим от себя.
— Сегодня же, друзья, на Монмартр! Пора выпить и повеселиться! — послышались ликующие голоса учеников.
— Учитель! Вы пойдете с нами?
— Благодарю, друзья мои, знаю, что я своим присутствием не стеснил бы вас, но гуляйте, веселитесь, а я, занятый делами, оставляю за собой право завидовать вашей молодости.
В этот день Жером отпустил своих учеников раньше обычного. Веселой, шумной ватагой они вышли из мастерской. Двое энергичных юношей, любителей повеселиться за счет «благотворителя» — Брикар и Делор, — подхватили Верещагина под руки и повели впереди остальных. Верещагин в то время уже неплохо знал Париж, но о Монмартре имел лишь отдаленное представление, не находил нужным предаваться праздным увеселениям: и время было дорого, и деньги необходимы на более существенные нужды. Сегодня решено погулять, пусть будет бедно и дешево, но чтобы было весело. Здесь были кривые узкие улицы, серые невысокие дома с яркими раскрашенными навесами над увеселительными и питейными заведениями, занимающими нижние этажи домов. Стены повсюду исписаны любовными и фривольными стихами на всех языках мира. Сюда, в шумные кабачки Монмартра, приходили артисты, журналисты, поэты, художники и просто любопытные завсегдатаи и острословы, любители повеселиться в долг и за наличные. Ученики Жерома, обступив со всех сторон Верещагин на, вели его по узким и горбатым улицам, на самую вершину Монмартра, где у обрыва находилось популярное среди молодежи заведение, когда-то называвшееся «Кабаре убийц», но после одного шумного скандала, сопровождаемого массовым налетом полиции, кабаре переименовали, стали называть «Моя деревня». Под вывеской трепыхался от ветра полотняный аншлаг с изображением кролика и надписью: «Человек! Ты обязан иметь прекрасный желудок».
Верещагин с нескрываемым любопытством вошел в вестибюль этого заведения. За кассой сидел толстяк хозяин; зеленый бархатный жакет и деревенская широкая соломенная шляпа украшали его. Он раскладывал стопочками монеты; делал это весьма любовно, с явным выражением довольства на сытом, без единой складки, лице.
— Господа, проходите в общую залу! — пригласил он вошедших молодых художников.
Сдвинув вплотную несколько столиков, ученики Жерома живо расселись, посадив Верещагина в центре всей компании.
