— Ладно, — кивнул Василий, поняв это как предупреждение, что дядька не любит лишних разговоров. Но Василию тоже вовсе не хотелось разговаривать. Он откинулся в угол кабины и закрыл глаза.
Василий толком не мог сейчас разобраться, что творится в его душе. Все там было взбудоражено, разворочено, перевернуто.
Когда ехал домой, думал только о том, как встретит Настю. А теперь…
Не виновата Настя. Не обвиняет он ее… Только разве это что-нибудь упрощает?
— Можешь и не жениться на ней. Никто тебя не упрекнет, — сказала мать.
За что же его упрекать?
Машину швыряло из стороны в сторону, она часто застревала в лужах, мелко дрожала всем корпусом, выдираясь из грязи.
— Послушай, папаша, спросить тебя хочу, — обратился Василий к шоферу. — Скажи, как ты считаешь? Как бы надо поступить, если, предположим, вернулся человек домой, а жена с ребенком? Такой случай в нашей деревне вышел.
— Как это? — не понял шофер.
— Ну, так. Пришел домой, а у них — ребенок.
— Чужой?
— Да.
— Ах ты лошадь! Какую штуку выкинула! — вспылил шофер. — В шею ее! Гнать!
— Так все получилось. Не виновата она, может… Понять надо…
— Гнать! Все они не виноваты!.. Ты их слушай! Раз под шлею попало — гнать! Вот если бы у нас… У нас бы ее разорвали.
— Где это?
— Да у нас.
— Где?
— А где я жил.
— В каком месте?
— Да ты что, прокурор, что ли? Что ты ко мне привязался? Не виновата, не виновата! Так и не спрашивай! Бить надо — умнее будут.
— А за что бить? Вот у меня пять пальцев. А было — десять. И меня бить?
Дядька долго и хмуро смотрел на руку Василия, насупясь, соображал. И по лицу чувствовалось, как трудно пошевеливаются у него в башке колесики. Потом, додумавшись до чего-то, отвернулся и сплюнул в открытое окно.
— Оно, конечно… А постращать надо.
— Дай я в кузов перейду. Пусть теперь парнишка погреется, — попросил Василий.
В кузове, оказывается, Санька был не один. Возле кабины на соломе лежал человек в замызганной старей шинели. Он спал. Перекатится с боку на бок, пробурчит что-то и продолжает спать. Ударится о борт, охнет, шевельнется и опять спит. Василий был поражен этой удивительной способностью. Он никогда еще не видел такого. Присев рядом, присматривался к спящему. Тот был еще молод, худ и невероятно измазан. Не гладко, до синевы выбрит. Рядом с ним валялась туго набитая бумагами планшетка.
Проезжали смешанным лесом: ельник и осина. Поверху, там, куда пробивалось солнце, он был розовым, а понизу, где рос разлапистый ельник, был черен. На полянах синела вода, только кочки торчали, как плывущие зимние шапки.
Василий издали увидел своих, ушедших вперед, ребят. Они цепочкой стояли вдоль дороги и с грустной, робкой надеждой смотрели на приближающуюся машину. Василий постучал по кабине.
Лишь только машина остановилась и ребята забрались в кузов, человек проснулся. Он сел, потряс головой, протер глаза и, с любопытством осмотрев всех, сказал весело:
— Привет!
Ответили не все, потому что не поняли его и смутились.
— Ну вы и спать! — восхищенно сказал Василий.
— А у меня такая привычка, профессиональная: когда двигаемся — сплю, а как остановимся — просыпаюсь. Где мы сейчас находимся?
Василий ответил.
— А вы кто будете? — с деревенской простотой и доверчивостью спросил один из мальчишек.
— Пресса.
— А-а, — пошмыгали носами, бегло взглянули из-под бровей, но переспросить не решились.
— Вы кто такие? Куда и зачем?
Ему рассказали. Разговорились.
— Ага. Это хорошо, что государство хлеб дает, помогает. А много?
Василий ответил.
— Н-да… Скромно… Ну что ж… Где взять? Если признаться, в стране сейчас не густо. Просто тяжело. Но все-таки дает! Кормит фронт, представляете, какой это фронтище, тысячи километров! И все-таки находит, присылает сюда. Как бы это ни было трудно, невозможно, а находит, дает! Я еду от самого Ленинграда. И вот до Новоржева везде все разрушено. Вся Ленинградская и Псковская области. А сколько еще таких областей! Их поднимать надо. Каждый колхоз, каждую деревушку. Каждый мостик заново строить, каждый колышек заново вбить.
— Потом опять хорошо будет?
— Быть-то будет. А не станут ли люди стесняться вспоминать эти дни, все тяжелое, грустное? Не будут ли говорить — пессимизм? А ведь нельзя молчать об этом! О людях, выстоявших, переживших все это, рассказать надо обязательно… Трудно вам, хлопцы?
Ребята переглянулись между собой, ухмыльнулись:
— Ничего. Война.
И они потихоньку, по-деловому стали обсуждать, сколько гектаров можно засеять тем зерном, что они принесут…
В стороне от дороги, на пригорке, показалось кладбище.
Низкие одинаковые березовые кресты длинными, ровными рядами. На каждом кресте висела зеленая каска. В центре вздымался такой же по форме высокий крест.
— Фашисты стоят! — крикнул кто-то из ребятишек и вскинул руку: — Хайль!
Ночевали они в Чихачеве, в маленьком одноэтажном домишке, приспособленном под вокзал.
Когда пришли, уже все удобные места в углах и возле стен оказались занятыми. Василий и его спутники пристроились неподалеку от двери.
