Она интересно рассказывала о родной деревеньке, о церквушке, куда стекались странствующие богомольцы, о бабушке и дедушке, до изнеможения работавших на небольшом клочке земли, чтобы скопить деньги и купить лошадь, на которой дедушка стал ездить на заработки. Рассказала, что Эмча в восемнадцать лет выскочила замуж, а уже через год разошлась: ее муж оказался прощелыгой, только и знал, что хлестать водку, и, верно, пропил бы все, не собери он однажды свои пожитки и не уберись восвояси, так что она даже обрадовалась…
— Мальчик, которого в воскресенье ты видел у кегельбана, — сын Эмчи. Он рос у тети, а теперь поживет у нас, пока Эмча снова не выйдет замуж. За ней всерьез ухаживает один кондитер. Нашим он нравится. Отец говорит, только сначала нам надо стать на ноги и расплатиться с долгами…
Я слушал, положив голову ей на плечо, и чувствовал себя прекрасно. Мы забыли, что находимся на кладбище и что сзади нас покойницкая, где, возможно, кто-то уже ждет своего погребения.
Когда на центральной аллее показались люди — многие заходили из церкви на кладбище навестить могилы своих близких, — мы спрятались за покойницкой и стали там целоваться.
— А мне нравится целоваться на кладбище, — сказала Виола с вызовом.
— Верно, — поддакнул я. — Для такой любви, как наша, все места хороши.
— И церковь?
— Церковь хороша только для тех, кто женится, — ответил я.
— Вчера под утро мне снилось, что я выхожу замуж, — вспомнила она. — Я была в свадебном платье с фатой, в волосах — розы; все подходили, поздравляли меня, желали мне счастья, и я всех целовала. Правда, говорят, что сны про свадьбу не к добру.
— А за кого ты выходила замуж? — спросил я.
— Не помню, — засмеялась она. — Скорее всего, за тебя.
Слабый ветерок шелестел в длинных, склоняющихся до земли ветвях старых плакучих ив.
— Наши будут искать меня, — вдруг вспомнила она. — Наверное, они уже пошли домой.
Мы вернулись в толпу людей, снующих между палатками, но ни родных Виолы, ни моей матери там не нашли. Только парни из нашей компании то и дело выныривали из толпы, подмигивали мне, с постным видом ухмылялись.
У тира народу было немного, мы подошли, я нерешительно взял в руки духовое ружье. Потом все же решился, прицелился и с ходу попал в жестяную фигурку. Лотом еще — и снова удача. Я сам не ожидал, что так метко стреляю.
Виола стояла рядом и с восторгом смотрела на меня.
А я уже стрелял во все подряд — в шарики, подпрыгивающие на тонкой струйке фонтана, в шарманки, которые вдруг начинали издавать скрипучие звуки, в кузнецов и барабанщиков, в деревянные скрепки, зажимавшие бумажные розы, попадешь в скрепку — роза раскроется; стрелял бы и дальше, если бы за моей спиной не появился Хромой.
— Стреляешь ты метко, — ехидно сказал он. — Но мать оставлять не след. Она обыскалась тебя.
— Куда она пошла? — повернулся я к нему.
— Не знаю, — пробормотал он. — Еще недавно была здесь.
За нашими спинами шумела толпа и оглушительно играл оркестрион, людей тут не прибавилось, они толпились вокруг палаток, не обращая внимания на лужи.
Не знаю, заметил ли Хромой, что в тире со мной была девушка, мне-то казалось, что он давно наблюдал за нами и выжидал случай, чтобы подойти ко мне и отравить мою радость.
Я подмигнул Виоле, мы оставили тир, протиснулись через толпу и вышли в поле. Минуя предместье, мы пробрались по загуменью через кусты и крапиву и окольным путем вышли на шоссе. Оттуда было рукой подать до леса.
— А я и не знала, что ты умеешь так стрелять, — похвалила меня Виола. — Где научился?
— Чепуха, — хвастливо ответил я. — Стрелять по мишени в тире — штука несложная.
— А по людям? — бесстрастно спросила она. — Ты мог бы выстрелить в человека? Скажем, в немца?
Я ответил не сразу. Слишком неожиданным был для меня ее вопрос.
— Об этом я не задумывался, — чистосердечно признался я. — На военной службе я не был…
— Хорошо, а если бы понадобилось? Хватило бы у тебя силы воли? — не отступалась она.
— Наверное, хватило бы, — ответил я, подумав.
И тут я вспомнил, как однажды, когда мы со стесненным сердцем прочитали в газете сообщение о казни наших людей, Хадима, сжав зубы, сказал:
— Насилие всегда вызывает сопротивление. Не горюйте, час отмщения настанет.
— Но не можем же мы бороться с ними голыми руками, — возразил я.
Хадима грустно улыбнулся и загадочно произнес:
— Есть люди, которые позаботятся об этом. И их немало.
— Но ведь тут нужны гранаты, ружья…
Хадима отечески похлопал меня по плечу и снисходительно сказал:
— Ты молодой и многого еще не знаешь.
Мы шли с Виолой по опушке леса. Под нашими ногами похрустывали сухие ветки, сквозь густую листву пробивалось яркое солнце, мир казался радостным, полным очарования. И все же вопрос Виолы не выходил у меня из головы. Я рассказал ей, как меня допрашивали в полицейском участке, как били.
— Тебе еще повезло, что отпустили, — сказала она участливо.
— Да, — кивнул я. — Все могло кончиться хуже. Я много думал о матери и о тебе. Что, если бы я не вернулся?
— Послушай, а если бы нашлись люди, у которых есть оружие, ты пошел бы с ними? — спросила она меня.
