Когда поезд остановился на какой-то станции, девушка достала из сумочки сигарету и закурила. В полутемном вагоне огонек от спички на мгновение осветил ее смуглое, с правильными чертами лицо.
— Зачем вы курите? — спросил Людвик почти с упреком.
— Даже не знаю, — призналась она. — Просто так, от нечего делать. Чтобы дорогу скоротать.
Как опытный курильщик, она с наслаждением затянулась и выпустила дым на темное окно с грязными полосами, оставшимися после вчерашнего дождя.
— Давайте лучше поговорим, — неожиданно для себя предложил Людвик. — Время скорее пройдет.
— О чем?
— Например, о вас. Что ждет вас в Праге?
— Ничего особенного. Комната, которую я снимаю, завтра утром юридическая контора, где я работаю стенотиписткой, и, кроме того, очень строгий шеф…
— А что-нибудь повеселее? — не отставал Людвик. — Ведь у вас должны быть какие-то радости, что-нибудь для сердца, для души…
С минуту помолчав, она задумчиво проговорила:
— Да нет. Иногда театр, иногда кино, а то пойду на концерт. Больше, пожалуй, ничего. Бывает, попадается хорошая книжка…
— Это не так уж мало, — признался Людвик.
— А еще люблю играть в карты, — улыбнулась она. — Особенно в подкидного дурака.
Поезд мчался в непроглядной тьме, останавливаясь лишь на больших станциях. Действительно, время шло быстрей, когда было о чем говорить, и Людвик делал все, чтобы источник разговора не иссяк. Он рассказывал о себе, о том, что в Праге живет недавно, говорил, как он привыкает к жизни большого города, как мало остается у него свободного времени, потому что работать приходится до ночи, о том, что в родном городе у него были друзья, а здесь нет никого и он один как перст, что его сосед по комнате — человек странный, не очень общительный, дома бывает мало, так что он, Людвик, один-одинешенек — таков его печальный удел.
Он и сам не понимал, отчего это вдруг так разоткровенничался, но ему было приятно, что она внимательно слушала его. Сама она сказала, что тоже живет довольно замкнуто и у нее нет настоящих друзей, хотя поклонников хоть отбавляй, но ее не интересуют ни случайные и кратковременные знакомства, ни любовь на одну ночь, что у нее есть свои представления о жизни, что таких людей, кому она могла бы открыть сердце, в ее окружении нет. Она говорила, что в большом городе человек всегда ограничен определенным кругом людей и выйти за его пределы, оказаться вне его влияния бывает очень трудно.
Двоих случайно встретившихся людей потянуло друг к другу — один у другого невольно искал понимания, и это сближало их, связывало незримыми узами, хотя они ничего не знали друг о друге, разве то немногое, что успели рассказать о себе в пути. И в то же время оба чувствовали, что это, возможно, начало чего-то, что обоим смутно видится в туманной мгле, и что от них самих зависит, продолжатся ли их беседы в будущем.
Звали ее Индра. На пустой коробочке от сигарет она написала ему номер телефона, по-видимому, той конторы, где работала, и попросила позвонить, когда он сочтет возможным.
И снова затхлый воздух проходной комнаты с двумя кроватями и огромным обеденным столом, покрытым темной вязаной скатертью. Вокруг стола дюжина стульев, оставшихся от тех времен, когда в этой просторной комнате собиралась вся семья, а сейчас они лишь заполняли пустое пространство и напоминали театральный реквизит.
Во всем доме господствовала ничем не нарушаемая тишина, особенно ощутимая в полночь, когда все шумы, голоса, скрипы дверей замирают и слышно только размеренное тиканье часов да иногда собственное дыхание, собственное робкое присутствие в этой гробовой тишине.
Людвик открыл окно — проветрить помещение; едва уловимый ветерок принес с собой отдаленный шум города, в эту пору удивительно спокойного, словно не было в нем лихорадочной повседневной суеты.
Он уже собрался лечь спать, когда в прихожей раздались нетерпеливые звонки. Никого из квартирантов дома не было. Инженер Дашек возвращался в понедельник утром, пан Пенка бродил бог знает где, а хозяйка давно спала. Людвик, натянув брюки, направился к двери взглянуть, кто это в сей поздний час беспокоит людей.
За дверью стояла барышня Коцианова. Она суетливо копалась в своей сумочке, перебирала носовые платочки, перчатки, щипчики и, даже не взглянув на Людвика, вслух выражала свою досаду.
— Куда запропастились эти ключи?.. Если бы знать, где их посеяла… Как не повезет, так уже во всем… Еще эти идиотские ключи…
Хотя она была довольно нарядно одета, будто возвращалась с танцевального вечера, все на ней было весьма неряшливо: волосы взлохмачены, бантик сбился, что-то не застегнуто, что-то не завязано, глаза осоловелые, и на расстоянии ощущался сладковатый запах вина.
Вступив в прихожую, она набросилась на Людвика:
— Чего так на меня уставился? Не видел, что ли, нализавшуюся бабу?
Не проронив ни слова, Людвик пошел в свою комнату.
— Подожди, — остановила она его. — Это ты тот новый квартирант, что ходит спать, как курица на насест? Нам надо бы с тобой познакомиться, или ты не хочешь? Зайди ко мне на чашку кофе.
