— Посмелее, посмелее! — подбадривала Виктора Капитолина Тихоновна, а сама в это время по-крестьянски вскрывала пирог, ловко подрезая по всей кромке верхнюю, политую маслом поджаристую корку. — Вы у нас недавно, все вам в новинку. Не удивляйтесь, что мы так вот собрались. Всех за стол не усадишь, да и непорядок это — всем-то. Выборочно — одни обиды. А так — скромный ужин технического персонала. Хотя, в общем-то, на партии все свои, по второму, по третьему сезону — уж привыкли. Да и понимают: сегодня мой день, одним годом в запасе стало меньше.
На правах старожила и старшего по должности Венька уже разлил вино и теперь нетерпеливо крутил рюмку за точеную ножку.
— Капитолина Тихоновна… — выждав момент, торжественно начал он и продолжал в том же духе, отбивая ритм во фразах легкими полупоклонами в сторону начальницы.
Дальше все пошло своим чередом…
— Что ж ты, Веня, так: «Капитолина Тихоновна», — заговорила вдруг начальница и с лукавой улыбкой посмотрела почему-то на Виктора. — Ты бы попроще… Как это вы меня: «Ох, уж эта Капитолина!» или поласковей: «Ну, это ж мама Капа!»
— Капитолина Тихоновна; — протянул укоризненно Венька, разводя руками, — меньше надо подслушивать.
— Вениамин Петрович, — в тон ему ответила начальница, — тише надо разговаривать.
— Ну, что ж, за маму Капу — так за маму Капу! — осмелел Виктор и поднялся за столом. Люба восторженно хлопнула в ладоши и полезла к маме Капе целоваться.
Виктор привык видеть Любу одетой по-рабочему: в выгоревшем джинсовом костюме — брюках с заклепками и куртке с погончиками. А сегодня чертежница принарядилась. Короткая грубошерстная юбка в темно-серую елочку обнажила ладные коленки. Белая кофточка схвачена эмалевой брошкой. Каштановая коса казалась еще тяжелее и гуще, при движении роилась искорками и, казалось, даже потрескивала. Обычно неулыбчивое лицо Любы светилось радостью, отчего она сразу стала миловиднее и привлекательней!
Венька перехватил пристальный взгляд Виктора, потянулся к своему транзисторному радиоприемнику. Нарочито неторопливо стал крутить ручку настройки, нащупывая подходящую танцевальную мелодию. Капитолина Тихоновна повернулась к тумбочке у изголовья кровати, проговорила со вздохом:
— Вот так вот, Васенька. Старше тебя ребята, а меня уж мамой зовут.
В словах ее, пожалуй, не было ни боли, ни печали, лишь отголоском некогда переболевшего звучала ровная грусть.
На тумбочке в простенькой рамке под стеклом стояла фотография. На ней испуганно застыл глазастый, застенчивый парень. Ворот великоватой рубашки неумело затянут неровным узлом галстука. Парню было явно неловко в этой тесноте, и он, вытянув тонкую шею, словно хотел освободиться.
Сам не зная почему, как будто, кто толкнул его со стороны, Витька встал, нагнулся к Тихоновне:
— Разрешите?
Начальница улыбнулась какой-то виноватой, вымученной улыбкой и поднялась ему навстречу.
После танца она потерянно махнула рукой:
— А ну вас с этими современными! С моими габаритами только их и танцевать. — Стала поправлять уложенные узлом на затылке волосы. — Сейчас мы другую музыку достанем. Сходи-ка, Вениамин.
Венька принес из красного уголка радиолу. Капитолина Тихоновна достала из шкафчика стопку старых пластинок, переложенных остатками обветшалых пакетов. Выбрала одну и поставила на диск проигрывателя. Радиола чуть слышно вздохнула, засипела и начала с хрипотцой:
Витька был слишком молод, чтоб слышать эту песню в пору ее появления и популярности. Он знал о тех годах лишь понаслышке, по книгам и кинофильмам. Но в этой песне из прошлого — в самих ее словах, в мелодии, даже в манере исполнения, в голосе певца — было что-то такое… Виктор неожиданно ощутил тот, может никогда не существовавший, вечер. Нет, не увидел, не представил, а именно ощутил. Пустоту и холод маленького клубного зала. Дымный свет керосиновых ламп. Патефон на столе посреди сцены. И молоденького лейтенанта с не то удивленными, не то испуганными глазами и тонкой шеей, выступающей из жесткого воротника шинели, перетянутой новенькой портупеей.
Люба и Венька, видно, тоже что-то почувствовали. Они не торопились танцевать, стояли поодаль, по разным углам каюты, примолкшие и отрешенные.
Закончилась песня, умолк голос. Игла скользила по последним бороздкам на пластинке. Простуженно шептала радиола, словно силясь сказать еще что-то. Судорожно всхлипнула, припала к кровати Капитолина Тихоновна. Но тут же выпрямилась, повела головой, заговорила с чуть уловимым вызовом:
