«Жизнь прожить — не поле перейти», — гласит народная мудрость. Рытвины, ухабы, нелегкие объезды могут встретиться каждому. Готов ли ты к тому, чтобы преодолеть бездорожье?Эти и другие жизненные вопросы ставят перед читателем повести Юрия Ковалева «Выстрела он не услышал», «След на земле», «Конец волчьего логова».
...Если долго дышать на стекло, разрисованное за ночь морозом, да потом еще скрести это место ногтем, тогда в занавеске изо льда появится маленькая дырочка-глазок. И потом через этот глазок можно увидеть кусок двора, засыпанного снегом по самый плетень, покосившуюся, сорванную с верхнего навеса половину ворот. Другую половину Мишка с дедушкой повалили и порубили на дрова еще на прошлой неделе. А вот эта, вторая, никак не поддавалась. Дедушка сам ворота делал и сам навешивал их, потому они такие крепкие. Когда дедушка был молодым, работал в кузнице и был намного сильнее ворот, а теперь ворота сильнее... Мало силы осталось у дедушки, потому что он уже старый, а сам Мишка еще не успел набрать силу... Даже последнюю, наверное, растерял с тех пор, когда началась война...
А когда же она началась? Ведь, кажется, совсем недавно у них в школе был утренник, и Мишке на нем подарили книгу с надписью — «За отличную учебу и примерное поведение». Мишка почти не расставался с книгой, на обложке которой молодой, лихой кавалерист несся в атаку, размахивая шашкой; он открывал первую страницу, любуясь своими именем и фамилией, выведенными красивым почерком.
А потом началось это. Страшное. То, чего еще никогда не было в Мишкиной жизни. Кругом только и слышалось: «Война, война, война!» Казалось, взрослые забыли все другие слова. Теперь Мишка целыми днями не видел отца с матерью. Когда они уходили, когда приходили, он не знал, не видел, не слышал. Может, они вообще не приходили и не уходили, а так и оставались там, где были: в поле, на ферме, в конюшне или правлении колхоза.
А однажды Мишка столкнулся с матерью, обрадовался, уткнулся ей лицом в грудь.
Мать взлохматила Мишке волосы, поцеловала в голову, прошептала так тихо, что Мишка скорее почувствовал, чем услышал ее слова:
— Ты уж, родной, не серчай на нас... Прости нас с отцом! Сам видишь, что делается на белом свете-то... Кругом горе какое! Война идет к нам — подумать только! И про тебя мы забыли совсем. ...Да нет, сыночек, не забыли! Хоть отец, хоть я ночью возле твоей постели постоим минуту-другую — и то легче становится... А фашист недалеко уже... Слышишь, как громыхает?
И Мишка совсем ясно услышал накатывающийся издали глухой, непрерывный гром, какой всегда бывает, когда из-за леса к селу незаметно подкрадывается гроза. Только раньше грома и молнии не боялись, и все старые люди говорили, что это Илья-пророк в золоченой колеснице катается по небу, а теперь даже мама со страхом смотрит в ту сторону, где непрестанно гремит, и другие тоже смотрят туда со страхом, переглядываются, вздыхают тяжело.
Мишка сразу же помчался домой, сложил в старенький клеенчатый портфель новые учебники, уже выданные в школе, в самую середину затолкал подаренную ему книгу и спрятал свое богатство в известный только ему тайник — между досками полатей и стеной.
А назавтра, на самой заре, когда только-только коров на луг выгоняют, мать разбудила Мишку. Может, не разбудила, может, Мишка сам проснулся, почувствовав теплое мамино дыхание.
— Мишенька, сыночек, вставай, родной, уходить будем, — шептала мать, словно боялась, что еще кто-то услышит, хотя в хате никого, кроме нее и Мишки не было. — Ферму ева-ку-и-ро-вать будем, — с трудом произнесла мать незнакомое Мишке, да и ей самой, наверное, слово. — Ты со мной пойдешь... Отец нас потом догонит... Мы-то со стадом далеко не успеем уйти... Ты в помощниках при мне останешься...
Все это Мишка хорошо помнит, будто только вчера мать стояла возле его постели и сквозь слезы вышептывала горькие слова. И еще Мишка помнит горы разноцветных узлов на скрипящих повозках, серую завесу пыли, закрывшую от него родное село. И рядом — мамины глаза, боль и тоску в которых не могли спрятать совсем не просыхающие слезы. Чтобы не видеть эти глаза, Мишка нарочно отстал и пошел рядом с маминой напарницей по ферме — тетей Ксеней. Раньше там, где была тетя Ксеня, — всегда смех стоял такой — на другом конце села слышно. Даже самых невеселых могла развеселить тетя Ксеня. А теперь она шла грустная или сердитая, не поймешь. Но хоть не плачет — и то ладно, только все время оборачивается назад...
Мишка тоже оборачивался назад чуть ли не на каждом шагу, ожидая, что вот-вот из-за стены пыли вынырнет отец на своем любимце — сером в яблоках иноходце Порохе — единственной лошади во всей колхозной конюшне, на которую отец не разрешал Мишке садиться.
— Горяч конь, не по тебе еще такой рысак! — говорил он сыну, и тот ничего не мог возразить в ответ: далеко не каждому взрослому было под силу оседлать Пороха. — Я посажу тебя на него.
Мишка улыбался и согласно кивал головой: это же говорил не только отец, но еще и старший конюх в колхозе. Уж кому-кому, как не ему и знать лошадей!
