Надо было отдохнуть, но Иван чувствовал, что если присядет, то наверняка больше уже не встанет. И
он брел час или больше, медленно поднимаясь по извилистой тропке. Джулия молча прижималась к
нему - он чутко ощущал ее движения и, странное дело, несмотря на усталость, на недавний спор и
досаду, чувствовал себя хорошо. Только бы хватило силы, он нес бы ее так, покорно припавшую к нему,
далеко, далеко.
Когда уже стали подкашиваться ноги и он испугался, что упадет, из снежной, мятущейся мглы выплыл
огромный черный обломок скалы. Иван свернул с тропки и, скользя по камням колодками, направился к
нему. Джулия молчала, крепко прижимаясь щекой к его шее. Возле камня Иван повернулся и прислонил к
нему девушку. Руки ее под его подбородком разнялись, плечам стало свободнее, и только тогда он
почувствовал, какая она все же тяжелая.
- Ну как? Замерзла?
- Нон, нон.
- А ноги?
- Да, - тихо сказала она. - Нёги да.
Все время она казалась необычно тихой, будто в чем-то виноватой перед ним. Он чувствовал это, и
ему хотелось как-то по-хорошему, ласково успокоить ее. Только Иван не знал, как это сделать, у него
просто не находилось слов, и потому внешне он по-прежнему оставался сдержанным.
Не оборачиваясь, Иван нащупал руками ее ноги. Они совсем окоченели - были холоднее, чем пальцы
его рук. От его прикосновения она тихо вскрикнула и рванула ноги к себе.
26
- Э, так нельзя!
Она, видно, не поняла его, а он удобнее посадил ее на камень и набрал с земли пригоршню снежной
крупы.
- А ну давай разотрем.
- Нон, нон.
- Давай, чего там «нон», - незлобиво, но настойчиво сказал он, взял одну ногу, зажал ее в своих
коленях, как это делают кузнецы, подковывая лошадей, и стал тереть ее снегом. Джулия дернулась,
заохала, застонала, а он засмеялся.
- Ну что? Щекотно?
- Болно! Болно!
- Потерпи. Я тихо.
Как можно бережнее он растер одну ее маленькую, почти детскую, стопу, потом принялся за другую.
Сначала девушка ойкала, потом, однако, притихла.
- Ну как, тепло? - спросил он, выпрямляясь.
- Тепло, тепло. Спасибо.
- На здоровье.
Она укутала ноги полами тужурки, а он, на минуту прислонившись спиной к настывшему камню,
выровнял дыхание. Но без движения сразу стало холодно, ветер насквозь пронизывал его легкую куртку,
почти не державшую тепла.
- Хлеба хочешь? - спросил он, вспомнив их прежний разговор внизу.
- Нон, - сразу же ответила она. - Джулия нон хляб. Иван эссен хляб.
- Так? Тогда побережем. Пригодится, - сказал Иван, и они почти одновременно проглотили слюну.
Чувствуя, что замерзает, он с усилием заставил себя встать и подставил ей спину:
- Ну берись!
Молча, с готовностью она обхватила его за шею, прижалась, и ему сразу стало теплее.
- Иван - тихо сквозь ветер сказала она, дохнув теплом в его ухо. - Ду вундершон30.
Она уже несколько освоилась у него на спине, осмелела, чувствуя к себе его расположение, спросила:
- Руссе аллес, аллес вулдершон! Да?
- Да, да, - согласился он, так как говорить о себе не привык, к тому же тропинка, казалось, вот-вот
выведет их на пологое вместо, и он хотел одолеть крутизну как можно быстрее.
- Правда, Иван хотель пугат Джулия? Да? Иван нон бросат?
Он смущенно усмехнулся в темноте и с уверенностью, в которую сам готов был поверить, сказал:
- Ну конечно...
- Тяжело много, да?
- Что ты! Как пушинка.
- Как это - пушинка?
- Ну, пушок. Такое маленькое перышко.
- Это малё, малё?
- Ну!
Он шел по тропинке, хорошо обозначившейся на свежем снегу. Его шею сзади забавно щекотало
теплое дыхание девушки. Гибкие тонкие пальцы ее вдруг погладили его по груди, и он слегка вздрогнул
от неожиданной ласки.
- Ты научит меня говорить свой язик?
- Белорусский?
- Я.
Он засмеялся: такой странной тут показалась ему эта просьба.
- Обязательно. Вот придем в Триест и начнем.
Эта мысль вдруг вызвала в нем целый рой необыкновенно радостных чувств. Неужто и в самом деле
им посчастливится добраться до Триеста, найти партизан? Если бы это случилось, они бы ни за что не
расстались - пошли бы в один отряд. Как это важно на чужой земле - родной человек рядом! Иван уже
ощутил ее ласковую привязанность к нему, ее присутствие здесь уже не казалось ему нежеланным или
обременительным. Только теперь, пробыв с нею эти два дня, он почувствовал, как одиноко прожил все
годы войны - солдатское товарищество тут было не в счет. Ее теплота и участие чем-то напоминали
сестринское, даже материнское, когда не нужны были особенные слова, - одно ощущение ее молчаливой
близости наполняло его тихой радостью.
Они вошли в седловину, по обе стороны которой высились склоны вершин. Тропинка еще немного
попетляла между ними и заметно побежала вниз. В ночной темени сыпал редкий снежок.
- Переваль? - встрепенулась на его спине Джулия.
- Перевал, да.
- О мадонна!
- Ну, а ты говорила: капут! Видишь, дошли.
Он остановился, нагнулся, чтобы взять ее поудобнее, но она рванулась со спины:
- Джулия будет сам. Данке, грацие, спасибо!
30 Ты чудесный (нем.).
27
- Куда ты рвешься? Сиди!
- Нон сиди. Иван усталь.
- Ладно. С горы легко.
