Комиссар запрокинулся в сани.
Второй день идут митинги в здании театра, в гимназии. Из ближайших сел и деревень много понаехало крестьян.
Посланы приветственные телеграммы Ленину в Совет народных комиссаров и губернскому комитету большевиков.
Не однажды читалось обращение Петроградского совета «К гражданам России». От губернского комитета большевиков пришла ответная телеграмма:
«Поздравляем захватом власти держитесь стойко готовьтесь созыву съезда Советов.
Предгубкома Харитон Рулев».
Вечером с Павлом пошли на телефонную передавать телефонограммы.
Знакомые телефонистки встретили нас приветливо.
— У вас кто теперь начальник? — спросил я.
— Сами, — ответила младшая.
— Хорошо. Но чтобы вас никто не обидел, слушайтесь вот этого, — указал я на Павла. — Ему вручили вашу судьбу. А сейчас нам приказано передать в волости, — и я показал на листы исписанной бумаги. — Соединить недолго?
— Кто умеет, быстро, — ответила старшая и включила первую волость.
— Алексеевка? Приготовьтесь. Телефонограмма. Да, да, от земства…
— От какого земства? — перебил я.
— От кого же тогда?
— От кого? Просто говорите «примите» и все.
Вновь начала вызывать волости.
— Аргамаково?.. Говорит центральная. Телефонограмма. Не все ли равно, от кого? — посмотрела она на меня. Закрыв трубку, вполголоса прошептала: — Противный пьянчужка. «От кого, да что».
— Говорите: «От Совета депутатов», — сказал я.
Заработала телефонная. Надо вызвать тридцать две волости. Надо переговорить с каждой, спросить, кто принимать будет. Более часа вызывала она. Переругивалась по телефону, спорила с невидимыми секретарями. Телефонистка по голосу знала, кто говорит, и походя давала почти каждому характеристику. В большинстве секретарями были те же волостные писари, народ прожженный.
— Поим?.. Тарханы? Телефонограмма… Ждите звонка.
Я рядом с телефонисткой. На столике у меня текст обращения. Вызов идет к концу.
— Свищевка? Здравствуй, Ваня… Да, я… Некогда сейчас… Телефонограмма срочная. После поговорим.
Когда вызвали последнюю по алфавиту волость, обе телефонистки вздохнули. И я вздохнул. Дальше предстоит моя работа. Как это выйдет: говорить сразу со всем уездом!
— У вас готово? — спрашивает телефонистка.
— Крутит, — храбрюсь я.
Вновь принялась включать, на этот раз только повторяя:
— Агапово, Болкашино, Владенино…
Мгновенно представил себе, как во всех волостях уселись за разные столы разные люди. Кто приготовил карандаш, кто ручку, и вот ждут. Ждут, когда им, волостным писарям, почтенным, седым, лысым, старым или молодым, начнет диктовать телефонограмму какой‑то сельский писаришка, фамилию которого они не слышали.
Телефонистка, совершенно разукрасив коммутатор разноцветными шнурами, продолжительно покрутила ручку.
— Всем слышно? — спросила она Словно дождь в лесу зашумел. Телефонистка улыбнулась.
— При–го–товь–тесь!
Молча, почти торжественно, передала мне трубку. Рука у меня задрожала, и самого проняла дрожь. Никак трубку к уху не приложу. А когда приложил, чуть не отшатнулся. Мать родная, что там делается в ней, в этой маленькой трубке! Будто внезапно прислонился к пчелиному улью. А секретари, не теряя времени, уже начали между собою здороваться, переговариваться, расспрашивать друг друга, кашлять, хрипеть — настоящий базар! Набравшись духу, громко кричу:
— Говорит уезд!
Постепенно стихли голоса.
— Здравствуйте, товарищи!
— А–а-а, — загудело, зашумело в трубке. — «Кто передает?» «Почему «товарищи»?, «Добрый вечер», «Николай Иваныч?»
— Всем слышно? — повторяю вопрос телефонистки.
Снова разнобой голосов. Одни гудят басисто, другие тянут тенорами, а вон совсем тоненькие, как бы детские голоса. Наверное, это помощники секретарей. А вот хриплые, словно худые трактирные граммофоны. Это, наверное, сидят за столами старые, наследственные писари с картофелеобразными носами, писари, впитавшие в себя еще от отцов и дедов подлость, хитрость, мошенничество и самое отъявленное взяточничество. Для этих ничего святого нет и не было.
— Граждане секретари волостных управ, комитетов и советов, — начал я, — прежде чем передать…
— Гро–о-мче… — наверное, из самой далекой волости послышался тоненький голосок.
— Не надо громче, — пробасило рядом.
— Это ты, Василий Афанасьевич? — тут же осведомился один.
— Я, брат, я. А это вы, Сергей Петрович? Как живем?
— Помаленьку, — ответил тенорок. — У вас земство или совет?
— Слава богу, живем без совета. А вы?
— У нас уже.
— Дело ваше дря–янь.
Я отвел от уха трубку, спросил телефонистку:
— В какой волости секретаря зовут Василий Афанасьевич?
— А–а, Сурков. Мачинская волость.
И я сердито кричу в трубку:
— Сурков из Мачи… Вас слышит тридцать одна волость и тот, кто сейчас вам об этом говорит.
Все голоса вдруг умолкли. Только дыхание и чей‑то шепот, тяжелый вздох: «О–о, че–орт!»
— Всем ли известно, что Временное правительство свергнуто? — спрашиваю.
Снова молчание. Настороженное, готовое вот–вот взорваться на разные голоса.
— Туда и дорога! — раньше всех ответил молодой голосок.
