– Кто? – не понял итальянец.
– Дзевочко, – рявкнул Войцех и сплюнул жвачку в лицо итальянцу.
– Сумасшедший! – вскрикнул тот, вытирая щеку.
Войцех выразительно хлопнул себя по карману – жест, хорошо знакомый всем, кто имел дело с налетчиками и полицией, – и повторил:
– Где Дзевочко? Без штучек, ну!
– Бывший хозяин? – наконец догадался итальянец.
– Почему бывший?
– Бар продан.
– Кому?
– Мне.
Мы переглянулись, поняв, что дичь уже ускользнула. От двери послышалось:
– Руки вверх!
В проеме настежь открытой двери стояли полицейские с автоматами. Мы с Янеком подняли руки, а Войцех вдруг пригнулся и всем корпусом с плеча, как регбист, швырнул меня к двери на полицейских. Еще более сильный встречный удар послал меня в темноту.
Я очнулся, стоя у стены под навесом. По-прежнему шумел проливной дождь, и все окружающее теряло очертания в густой водяной сетке. Голова болела, я с трудом услышал конец фразы стоявшего рядом Лещицкого: «…а такси нет».
Такси действительно не было. И я не помнил, как давно мы его ждали. Я вообще ничего не помнил. На темени под волосами вздулась огромная, как опухоль, шишка. Будто что-то обрушилось мне на голову. Когда и где? Я силился вспомнить и не мог. Вдруг всплывало в памяти нечто знакомое, искажалось, и мутнело, и лопалось, как пузырьки болотного газа. Какие-то лица, имена, автомобили, «скорая помощь», желтый «плимут»… Я всмотрелся и вдруг увидел его воочию. Он стоял на противоположном углу у такого же фонаря, как и наш. Даже дождливая муть не размыла его ядовито-желтого цвета.
– Вы видите? – спросил я Лещицкого. – Может быть, довезет?
– А ты шофера его видишь?
Тот только что вышел из машины с какой-то палкой или трубкой и прошел под навес над подъездом.
– Зачем ему палка? – удивился я. – Хромой он, что ли?
– Это автомат, а не палка. Говори тише, – предупредил Лещицкий.
И я вдруг вспомнил и этот подъезд, и слепого Жигу, и мертвых автоматчиков. А живой стоял у подъезда и ждал, когда дверь откроется. Она действительно открылась, и трое в мокрых плащах вынесли что-то похожее на скрученный валиком ковер, завернутый в простыню. Шофер с автоматом открыл дверцу машины. Я было устремился к ним.
– Куда?! – прошипел Лещицкий, хватая меня за рукав.
– Помочь же надо…
– Кому? Ты уверен, что это человек, а не труп? А есть оружие? У них автоматы, а у тебя? Где же ваша пресловутая осторожность, пан Ламанчский!
В эту минуту ветер донес к нам их голоса сквозь сумрак и дождь.
– Это книжка. В руках у него была.
– Потряси, может, что выпадет.
– Трясу. Ничего нет.
– Так брось. Читать ему уже некогда.
Кто-то швырнул из-за машины мелькнувшую на свету книжку. Когда кругом уже никого не было и я поднял ее, она намокла только снаружи. Толстый переплет с барельефом Мицкевича предохранил ее от дождя. Но я узнал ее не только по переплету. Часть страниц слиплась и склеилась в плотную пачку, и я знал, что в ней скрывалось. Каюсь, я больше всего пожалел Мицкевича. Интересно, сколько стихов погибло в мусоропроводе вместе с вырезанными страницами?
Под проливным дождем нельзя рассматривать книги. Я положил Мицкевича в карман пиджака, потому что плащ уже промок.
– Насквозь, – сказал я, вернувшись к Лещицкому. – Как вы думаете, что здесь произошло?
Он не ответил. Что-то вдруг сместилось – свет ли, дождь ли или облака, налитые тоннами теплой воды. Может быть, время?
Плащ мой был сух, как будто дождь только что начался и мы вовремя успели стать под навес. Без пяти десять – поспешили сообщить мне часы. Тяжесть, давившая мозг, вдруг исчезла. Я все вспомнил.
Какую гамму обещал мне Лещицкий? Час или полчаса, прожитых по-разному на каждой ступеньке лестницы. Я посчитал перемены: шесть, эта седьмая. Значит, оставалась еще одна.
Обсуждать с Лещицким им же придуманную одиссею сейчас просто бессмысленно. Это не тот Лещицкий. Это персонаж поставленного им фильма. Человек из другого времени. Сейчас он начнет свой дубль. Он уже что-то бормочет… Что, что?
– …а такси нет.
– Вы же только что его видели.
– Где?
– На углу напротив. Желтый «плимут».
– Смеетесь.
– И шофера его видели. С автоматом. И все, что после произошло.
– Варшавские штучки. Стенографисток своих разыгрывайте.
– Значит, вы ничего не видели?
– Я не пьян.
Я даже не взглянул на него. Сейчас я уйду от него еще по одной заколдованной орбите. Вспомнилось предсказание из детской сказки: направо пойдешь – несчастье найдешь, налево двинешься – с бедой не разминешься. Значит, выбирать нечего. Иди, добрый молодец, куда глаза глядят.
