Мне всегда почему-то казалось, что крестьянин-кулак у Кузнечного рынка смотрит побеленными, незрячими глазами не вперед в будущее, а в прошлое. Наверное, виной тому два невысоких здания на противоположной стороне переулка. Одно старинное с барельефами на античные темы, дом Каншиных, неизвестного архитектора. Типичное двухэтажное здание начала позапрошлого столетия. А на другом доме (Кузнечный пер., 4)[133] сильно затертые ремонтами, в барочном обрамлении — женские лица. Похоже, это — барыня, а мужик у Кузнечного — ее бывший крепостной. Два века, две эпохи, две страны смотрят друг на друга.
На многие невеселые размышления наводит это соседство. А не эта ли помещица хлестала по щекам и сдавала в солдаты предков крестьянина, стоящего у рынка? А не ее ли усадьбу и ее потомков жег и грабил он в 1905 или в 1917 годах? И где оно, благоденствие, где оно, торжество справедливости, ради которого призывали встать «проклятьем заклейменного»? Не задумываясь, что проклятьем заклеймен не рабочий человек и не пролетарий, которого никогда и никто не проклинал, а Сатана. Вот он и явился. А ведь об этом предостерегал человек, живший в этом переулке. Следующее по переулку за рынком здание — квартира Ф. М. Достоевского, потому и улица носит его имя.
По этому переулку вдоль дровяных складов он ходил во Владимирскую церковь, церковь особую еще и тем, что «отбивал» ее, национализированную, и превращал в действующий православный храм еще один великий и любимый мною человек — Лев Николаевич Гумилёв. Он был первым церковным старостой возрожденного прихода.
Сегодня Владимирскую площадь, церковь и знаменитую колокольню, построенную в подражание Пизанской башне, добивают новые русские, построившие на месте дома поэта Дельвига чудовищный и очень современный по безобразности стеклянный дом. Удивительное дело — денег много, возможностей — море, техника сказочная, а вот малая и, казалось бы, бесполезная деталь — общая культура?..
В которой необходимы: и совершенно ненужная латынь, и мертвый греческий, и мои любимые маскароны. Нет их, и не то, что дворец возвести, а и дом-то начнут строить, а все консервная банка или, увеличенный до размеров наркотического бреда спичечный коробок получается. И на какую бы сторону его не ставили, и до каких бы высот не вздымали, а все стакан получается, ну хоть ты тресни! Единственное, что говорят, прекрасно: «Чем больше строительство, тем больше украсть умелым людям можно». Это не наша тема. Убежден, она скоро или попозже заинтересует прокуратуру.
Да, а на Кузнечном, перед рынком, особенно задумываться не советую — мигом кошелька лишитесь. Место и теперь еще — лихое.
Я помню, как здесь толклась послевоенная барахолка, как затягивал плотный человеческий ком потных, трусливых и жадных, как крысы, торговцев, принесших продавать или менять на хлеб последнее барахлишко. Затянутые в людской водоворот с Владимирской площади бедняги вылетали на улицу Марата, под мемориальной доской (с профилем старушки, идиллически повествующей, что здесь был домик Арины Родионовны — няни А. С. Пушкина), в чем мать родила.
А над всем этим орущим, вопящим, толкающимся, матерящимся людским месивом торжественной парой проплывали два милиционера на белых конях.
И потом, когда барахолку передвинули на Обводный, место все равно оставалось нехорошим. Кузнечный считался самым дорогим рынком Ленинграда. Этот памятник НЭПу так и не стал знаком народного процветания. Как прежде, так и нынче, народу он не по карману.
В античной мифологии они не главные, в олимпийскую дюжину не входят, однако пользы от них предостаточно.
Вертумн (Vertumnus, от
Помона (Pomona от пат. древесный плод) — римская богиня древесных плодов, супруга Вертумна. У Овидия встречаем миф о том, как Вертумн добился взаимности Помоны, остававшейся холодной ко всем лесным ухажерам. Вертумн прибегал сначала к разного рода превращениям, до старухи включительно, но победил Помону, только явившись в своем настоящем образе — светлого, как Солнце, юноши.
К этому следует добавить, что по имени этой богини названа целая наука помология — наука о яблоках, ее родоначальником был русский гений А. Т. Болотов. А нам-то эти боги зачем?
Во-первых, все мужские маскароны либо возникающие из растительного декора, либо превращающиеся в растительный орнамент, скорее всего, маскароны Вертумна, а женские — Помоны (хотя иногда может быть и Дафна, и другие нимфы).
