— Вот тебя-то я и собирался обнять, дорогой друже старшина!.. Своими малыми силами вы многое сделали!.. Комиссия с представителями от хозяйств, подлежащих дальнейшей эвакуации на восток, проверяла дорогу и решила дополнительно кое-где порасширить проселок, лучше приспособить его к большому движению.
Щебуняев вынул пачку папирос «Беломор». Гостеприимно протянул ее старшине, потом Огрызкову. Оба объявили себя некурящими.
— Вот чертовы староверы! Ну чем я вас угощу, если больше нечем! — и развел руками.
От машины звали:
— Товарищ Щебуняев!..
— Митрофан Михайлович, ждем же тебя!
Щебуняев досадливо отмахнулся. Снова надел шапку и снова вдвое озабоченно постарел. С широкого лица его слетела улыбка, ушли в себя его темно-серые глаза. Он тихо сказал:
— Ты уж, дорогой старшина, побудь с нами в трудные часы. Знаю твою распорядительность… Потребуешь, где тебя искать?
Старшина ответил:
— На шестьдесят втором километре. Там, влево от проселка, есть родничок, а повыше, на холмике, — шалаш… Там и работа для нас найдется. Туда, товарищ Щебуняев, помощников нам не присылай. Мы с товарищем Огрызковым сделаем что надо.
При взгляде на Огрызкова в темно-серых усталых глазах Щебуняева опять потеплело, заискрилось, но оттуда, от машин, продолжали его звать.
— Слыхал разговоры о тебе… Что-то надо бы мне от души выразить, так они вон и этого не позволяют. — И он протянул обе руки, чтобы сразу попрощаться и со старшиной и с Огрызковым. Потом крикнул тем, кто его звал: — Да бегу, бегу! Хоть бы ноги мои пожалели, они ж у меня на мозолях болючих!
Старшина и Огрызков молча глядели ему вслед. Уж очень заметно им было, что ему трудно бежать: казалось, что он своими по-кавалерийски искривленными ногами в исцарапанных сапогах наступал на горящие угольки и подскакивал как укушенный, и плечи его кривились то вправо, то влево.
Старшина вздохнул:
— Как его измочалила в о й н а… х л о п о т ы… А ведь Митрофану Михайловичу Щебуняеву всего-навсего — тридцать пять… Я это твердо знаю: он мой станичник…
Скоро подъехала машина. С ходу ефрейтор Напалков громко спросил:
— Товарищ старшина, куда поедем?
— Нас с Титом Ефимовичем отвезете к родничку, а сами опять в распоряжение товарища Щебуняева.
Старшина и Огрызков подрубали кустарники, а подрубив, оттаскивали их в сторону от проселка… Их двое. У них два топора. Работа срочная. Не до разговоров. Поощряют старшину и Огрызкова в их труде далекие, неясные голоса людей, которые уехали со Щебуняевым на соседние участки дороги. Изредка оттуда, как из глубокого подземелья, доносились стук и гул грузовиков.
Подкрепившись консервами и хлебом и напившись из родничка, они рубили кустарник с упорством людей, которые из житейского опыта знали, что труд и время лечат от излишней горячности в слове и проясняют рассудок. И, сверкая топорами, взлетавшими вровень с плечами, они с негромким, отрывистым гаканьем подсекали кустарники где-то у самых корней. Только порядок в работе заставлял их обмениваться отдельными словами:
— Давай оттянем?
— Давай…
И они с шорохом оттягивают подрубленные кустарники.
— Тополек стройный… жалко его… А?
— Согласен… Пусть живет!
И тополек пощажен ради каждого, кому отрадно видеть, как его листья звонкой зыбью ходят под ветром.
…Старшина и Огрызков, уловив приближающиеся людские голоса и нарастающее гудение грузовиков, догадались, что те, кто работал под командованием Щебуняева, возвращались на запад, на свою стоянку.
Старшина и Огрызков находились на взгорье, вблизи родничка. Перед ними была прогалина между кустарников, и через эту прогалину им хорошо был виден проселок и грузовики, появлявшиеся на нем. С грузовиков знакомые старшины приветствовали его взмахами рук, фуражками. Старшина весело отвечал им… Но лицо его и глаза настораживались, и он спрашивал и себя и Огрызкова.
— Я почему-то не вижу Щебуняева?.. Знаю, что в кабину его не загонишь. Он любит со всеми… Неужели грузовик его уже проскочил?
Огрызков ничего не мог сказать, лишь поводил плечами.
Пятым или шестым по счету был тот грузовик, в кузове которого белым пятном среди других головных уборов выделялась овчинная шапка Митрофана Михайловича.
Не успел старшина сказать: «Ага, вот он!» — как Щебуняев, постучав в кабину, остановил грузовик и вот уже скорой раскачкой устремился к старшине и Огрызкову.
— Митрофан Михайлович, пожалей ноги — остановись! — крикнул ему старшина и кинулся навстречу.
— Старшина Токин, стоять на месте! Так надо! — приказал Щебуняев и тут же, обернувшись к тем, что оставались в машине, предупредил: — Я только несколько слов и обратно.
Старшина и Огрызков сосредоточенно слушают Щебуняева:
— В суете по большим делам я сделал досадное упущение. Еще утром надо было сказать вам, что у Мавры Фоминой горячий интерес к товарищу Огрызкову…
Пот мешает Щебуняеву говорить. Он достает платок и спешит вытереть лицо, еще больше исхудавшее даже за эти недолгие часы. Заметив бледную всполошенность на лицах старшины и Огрызкова, Щебуняев заговорил настойчивее:
— Да-да!.. Именно Мавра Фомина хочет узнать: тот ли это Огрызков, о ком она помнит с девичьих лет!..
