— Пустяк, — стараюсь остановить его.
Но он не хочет останавливаться:
— …И то, что Умнов надел набекрень материну шляпу и очень доволен ролью клоуна…
— Костя, ты можешь о другом?
— Не могу о другом!
— Все выслушаю, что скажешь… Продолжай.
Молчу и слушаю.
— Отец, сколько раз в жизни ты говорил мне: «Костя, не разваливайся в кресле! В нем удобно отдохнуть усталому… А ты еще ничего сегодня не сделал… Соберись, — говорил ты, — не привлекай к себе незаслуженного внимания!..» Ты не раз напоминал мне, что лучшие люди никогда не жили развалясь. Только присмотревшись к Умновым и к матери, я по-настоящему понял смысл твоего совета… От чего они отдыхают? И почему все делают напоказ, ни с кем не считаясь?.. Может, они затем и черные очки нацепили, может, так удобней ни с кем не считаться?.. День-то был пасмурный, глаз не раздражал…
И Костя, задумавшись, замолчал.
— Я понял, что ты обвиняешь меня в непоследовательности. Ты хочешь, чтобы я сейчас же отошел дальше от Умнова и от матери?..
— Да, и от матери, — подчеркнул Костя, — раз она потеряла вкус к настоящей жизни, к настоящим людям. Она сблизилась с тем, кто может написать так: «Он побывал в галерее выдающихся деятелей революции и с удовольствием рассматривал их скульптуры…» Это ж из его рукописи. Ты тогда прочитал мне и сказал: «Костя, у этого автора и большое и малое помещается на вкусовых сосочках…» Папа, ты помнишь это? Чего же ты молчишь?
— Твои слова как иглы, как степной буран. Но ты продолжай! Ты высказал то, что я собирался сказать тебе сегодня! — стыдясь поднять взгляд, говорю я сыну.
Но он вдруг замолчал и затем с хорошей усмешкой заметил:
— Так чего же мне продолжать, если ты и сам все решил правильно. Конечно, ты решил это с большим опозданием, но ведь и я, папа, только сегодня заговорил с тобой… Понимаешь, я все думал, что поведение матери уже не может отразиться ни на мне, ни на тебе, а сегодня там, у Проворного родника, я понял, что может отразиться, да еще как! Боль за тебя и за себя вошла вот сюда, — указал он на грудь. — Если ты не размежуешься с ней, с ними, то я вправе буду думать, что ты только наставлять умеешь… Но все выяснилось к лучшему. Теперь могу спешить.
Он стал на корточки и что-то начал искать на полках книжного шкафа, где у него были сложены ноты.
— Нашел! — воскликнул он и торопливо посмотрел на часы. — Кое-что мне в этой партитуре не ясно, а хочется, чтобы наш духовой сыграл настоящую классику. Побегу-ка к Илье Петровичу за консультацией. А ты, папа, не обижайся — сказал, что думал…
Он поцеловал меня в щеку и со словами: «Илья Петрович предупреждал, что ему удобно принять меня в шесть часов» — надел фуражку и быстро вышел.
…Варя Ростокина застала меня смущенным. Пришлось во всем признаться ей.
Снимая накидку, она с веселой усмешкой заметила:
— Михаил Владимирович, а ловко Костя вернул тебе твою поучительную правду. Потребовал от папаши слова оплатить делом? Костя всегда был молодцом!
Она потянулась к цветам, понюхала их, спросила, откуда они, такие свежие, в квартире «холостяка»? Я сказал, откуда цветы, и добавил:
— Готовился встретить тебя…
Подходя к столу, чтобы взять один из томов Листопадова, она легким движением пальцев коснулась моих волос:
— В висках — седина, а на пианино — цветы? Если правда, что мне, то — сердечное спасибо.
Она включила свет, поставила ноты и сбросила жакет, засучив рукава темно-вишневого нарядного платья, села за пианино и стала проигрывать донские песни одну за другой.
Я слежу за Варей. Она все дальше и дальше уходит от меня, из моей комнаты, куда-то туда, куда зовут ее песенные мелодии. Она следует за ними и будто покорная и в то же время строгая… Кажется, что пальцы ее наполовину оголенных сердитых рук через клавиши все глубже проникают в самую душу инструмента и неторопливо, бережно вытягивают оттуда широкие созвучия минорного строя. Казачка кручинится по убитому мужу:
Я знаю, что дальше в этой песне следует наказ казака: «Умирал… друзьям приказывал…» В медленно текущую грустную песню, выражающую боль женского сердца, надо теперь внести суровую драму умирающего казака и отразить величавую простоту его слов:
Но как это сделать — трудно! И я понимаю, почему Варе, на минуту приостановившей игру, платье кажется тесным и она еще выше засучивает рукава и заметно вырастает на стуле. И снова пальцы ее настороженно и мягко уходят в глубь инструмента. Лицо начинает бледнеть, и на висках появляются капельки пота.
Я думаю про нее: «Как красив человек в творческом труде!» Я невольно начинаю подпевать, выстукивать ритм песни и как можно четче передавать слова:
