— Товарищ старший лейтенант, тогда разрешите в нашу роту ехать сначала. Друзья там остались, хорошие товарищи!
— Только ненадолго.
Захарин, встретив друзей, стал их попрекать:
— И вы променяли нашу славную роту на какой-то конный взвод? — выговаривал он. — Я бы до самого командира полка дошел, к комиссару обратился, но остался бы…
— Ты сам много говорил: приказ есть приказ, его не обсуждают, а выполняют, — парировал Чолпонбай. — Забыл? Зачем теперь другую песню поешь?
— Просто завидует, что мы идем в конную разведку, — подтрунивал Сафарян.
— Чему там завидовать, черт вас дери, — ершился Захарин. — Не хочется расставаться с вами. Думал, скоро они в роту вернутся, а получается наоборот… А вы, вижу, рады, выдвижение получили, еще немного и, пожалуй, до самого Буденного доберетесь.
— Брось, Иван! — перебил его Сафарян. — Парень пришел попрощаться, душу отвести, а ты… шутишь…
— Ну, прости меня, друг, — после небольшой паузы заговорил Захарин. — Я просто погорячился. И неправ, конечно. Приказ есть приказ, его надо выполнять. Я бы тоже попросился с вами, да ездок из меня никудышный.
— Что это тут за собрание? — спросил подошедший командир роты Антоков.
— Не собрание, товарищ лейтенант, — ответил Захарин, — прощаемся. Вот изменщики пехоте, кавалеристами становятся.
— Это ты зря, сержант, — ответил Антоков, — мне тоже не хотелось их отпускать, но на важное они дело идут. В такое время конная разведка, конная связь очень нужны. Потом они, конечно, вернутся в роту.
— Обязательно вернемся, — заверили Сафарян и Тулебердиев в один голос.
Иван смягчился и взял обоих друзей за плечи.
— Ну что ж, ни пуха ни пера.
— В таких случаях говорят: «Пошел к черту!», — улыбаясь, заметил командир роты.
— Зачем товарища посылать к черту? — удивился Чолпонбай. — Разве хорошо — к черту?
— Очень даже хорошо, — засмеялся Захарин, — когда посылают к черту, человек знает, что черт не любит шутить. Или ты ему голову свернешь, или он тебе. Но поскольку голова — очень ценная вещь и без нее ноги не ходят, то человек обязательно свернет шею нечистому…
Привыкшие к философствованиям Захарина, солдаты только посмеивались, глядя на недоумевающего Чолпонбая.
Командир роты крепко пожал руки бойцам.
— Не роняйте чести нашей роты.
Еще несколько минут, и кони помчались вдоль дороги.
…Чуть свет конники отправились в разведку. Только выехали из села, как тотчас разлилась протяжная песня: «Сотня юных бойцов из буденновских войск на разведку в поля поскакала…» Они ехали по холмогорью, протянувшемуся длинной цепью вдоль правого берега Дона до самого Коротояка. Чем ближе подъезжали они к реке, тем отчетливее вырисовывалась картина горящего и будто тяжело стонущего города. Бой шел на юго-западной окраине Коротояка. Артиллеристы прямой наводкой вели огонь по наседавшим фашистским танкам.
Песня оборвалась.
— Сердце горит, — заговорил Чолпонбай, обращаясь к Сафаряну. — Смотреть не могу. Сколько невинных погибает…
— Далеко зашли гады, много бед принесли.
— Если не остановим, плохо будет. Куда дальше?
— Да, Чолпонбай, не остановим врага здесь, на Дону, он пойдет к вам, в Киргизию, в наш Нагорный Карабах, и всюду на его пути все будет гореть, как вот этот город.
…Два «мессершмитта» на бреющем полете пронеслись над конниками, пустив несколько очередей. Командир взвода приказал свернуть с дороги. Разведчики спешились и укрылись в кустарнике. Самолеты сделали еще один заход и, никого не обнаружив, дали на всякий случай очередь по кустарнику. К счастью, пули прошли мимо. Конники мелкими группками двинулись дальше. Сафарян и Тулебердиев поехали рядом. Самсон, продолжая разговор, задумчиво спросил:
— Вот мы говорим, что бьемся за Родину. А ты знаешь, Чолпонбай, что такое Родина?
— Конечно, знаю.
— Тогда объясни.
— Мне трудно по-русски. Слов не хватает.
— Говори по-киргизски или по-армянски.
— По-киргизски ты не поймешь, по-армянски я не умею. Лучше по-русски…
— Валяй по-русски.
— Ну, как тебе объяснить… Родина — вся земля, от самого востока до самого запада.
— Да, конечно, потом скажешь: от самого севера до самого юга, — вставил Самсон.
— Дай сказать, зачем мешаешь?
— Ну ладно, говори, не сердись.
— Вот я тебе повторяю — от востока до запада и от севера до юга.
— Это правда. Но разве только в земле дело?
— И люди на земле, и все, что на ней — тоже Родина. Я мало видел, первый раз на войну далеко поехал, а везде хорошо и красиво, как у нас в Киргизии. Ты знаешь, Самсон, какая наша Киргизия! На гору взберешься, — край земли увидишь, лететь, как орлу, хочется… А речка — такая быстрая! Глядишь — голова кружится…
— Да, сейчас бы туда, в горы, — вздохнул Самсон. — Тишина там…
— Когда тихо, а когда праздник — шум, разговоры, песни. Такой у нас народ веселый. А старики рассказывали — раньше плохо было. Люди были темные, ничего не знали, от баев все терпели. Я от стариков слышал — не знали мы счастья. Пришло к нам счастье с революцией, из далекого города, вокруг которого сейчас фашисты.
— Ленинграда?
