Как-то раз утром подала обычный наш завтрак — краюшку хлеба. Смотрим — снаружи он весь в зеленых хлопьях, а в середине тянется что-то мягкое, вроде белых ниток. Невозможно есть. Мы накрошили полные чашки, залили чаем и дали собаке. Она понюхала и пошла прочь. Джамат рассвирепел, открыл дверь землянки и кинул чашку хозяйке. Так, голодные, мы и ушли.
Эта дочь Мамырмазина из скряг скряга. О ней и мать ее говорила: «Эта дочь у меня скупая».
Близко к полудню я подогнал овец, подошел к Джамату.
— Что ты сделал утром! — укорил я его.
Он облизнул губы в болячках.
— Пусть она подохнет! Ей что собака, что мы.
— Разве она поймет нас? Чем бросать чашку, лучше сказать ей в глаза, что она делает!
— Поймет!
Мы уселись. Я завел рассказ о том, что ходил в малаях у одного русского и питался вдоволь. Рассказал о разных кушаньях, которые готовили у хозяина. Джамат слушал меня внимательно, изредка сплевывал набегавшие слюни. Больше всего ему, кажется, понравились сдобные лепешки, испеченные на масле, с медом.
— Подожди-ка! — вдруг толкнул он меня, — волк воет.
Прислушались. В безлюдной степи печально выла стая волков. Быстро, с двух сторон, обошли стадо. Ничего не видно.
Скучно в степи. Степь широкая, без конца. Каждый день видишь одно и то же: кусты чия, полыни, овец, облака. Тягостно на душе, словно в тюрьме томишься. Тихо, как будто запечатали уши. Гляжу на далекие холмы в вечерних лучах, думаю. Может быть, если уйду, встречу что-то новое? Так хочется, чтобы однообразная тишина рухнула, так хочется встретиться с новым миром! Иногда мечтаю: вот кто-то вырывает меня из этой серой, скучной жизни, из пучины страданий, приносит свободу. Когда встречаюсь с Джаматом, без конца повторяю одно и то же:
— Хотя бы эти дни прошли быстрее! Скоро ли мы увидим весну!
Но Джамат меня не понимает. Однажды я заговорил снова о том же.
— Ну и дурак же ты, — сказал Джамат, — хочешь, чтобы жизнь прошла быстрее!
— Конечно, пусть идет быстрее! А что интересного в такой жизни?!
Джамат ничего не ответил.
Очень мучает голод: пища плохая, дают мало. Однажды мы решились: начали в юрте жарить хозяйское мясо. Три шеста стояли рядом, увешанные мясом. Вяленые казы, карта застыли, как лед. Джамат вытащил из-за голенища нож и, постукивая концом по мясу, посмотрел на меня.
— Ах, собака паршивая, за всю зиму хотя бы кусочек дала.
Дым от сгоревшего жира наполнил юрту. Джамат, поджаривая мясо, злобно ворчал:
— Жадная тварь! Не даешь, так мы сами возьмем. Даже с отвара сливаешь жир. А мы по морозу ходим за тысячами овец. Ты же лежишь в тепле и довольстве…
Мы начали без стеснения жарить мясо каждую ночь. Но хозяйка, видимо, учуяла запах жира. В темноте она подобралась к юрте и увидела в щелку, чем мы занимаемся.
— Что же вы делаете? — зашумела она.
Мы промолчали, только переглянулись. Хозяйка вошла, поглядела на мясо на шестах, на огонь, приказала больше так не делать и вышла. Но жарить мясо мы продолжали, только потихоньку, не такими кусками.
Невдалеке жила семья казахов — вдовая женщина с сыном двенадцати лет. На двоих у них: бычок, три овцы. Мы с Джаматом в свободное время по вечерам заходили к ним. Женщина она приветливая, добрая. Встречала нас как родных. У нас тоже теплело на душе. Иногда за разговором даже не замечали, как проходит ночь. От нее мы возвращались как с праздника, повеселевшие, будто скинули с себя тяжелую ношу.
Однажды мы засиделись до полуночи. Зашел еще пастух какого-то бая. Всего собралось нас человек шесть. Я сижу, опершись на мешок кизяков у входа. Огонь в очаге затух, жар постепенно покрывается пеплом. Беседа то вспыхивает, то, подобно огню в очаге, опадает. Заговорили о нашей хозяйке.
— Боже мой, как же она переваривает пищу! Сидит без движения! — удивляется вдова, поглядывая то на меня, то на Джамата.
— Да, она не вылазит из дома.
— Людей чуждается, глядит на всех искоса. Вот уже шестой месяц живем соседями, а еще не заходили друг к другу. Что она за человек? Наверное, вам и есть-то толком не дает?
Я промолчал, только махнул рукой. Разговор о хозяйке затих. Перешли к песням. Решили петь поочередно. Первым начал сынишка вдовы. Песню его мы уже слышали не раз.
Очередь дошла до меня.
— Я не знаю песен, — начал отговариваться я.
— Знаешь, пой! — пристали все.
Вместе с ними упрашивает и Джамат:
— Валяй по-киргизски, не бойся!
Прижали, куда денешься? Запел.
— Да, из тебя толк будет! — сказал кто-то, когда я кончил петь.
О песнях забыли, начали обсуждать мое положение.
— А кто у тебя тут есть? — поинтересовалась вдова.
Рассказал о себе. Слушали внимательно.
— А родина твоя где?
— От Каркара на запад день пути, Иссык-Куль называется…
— Сколько же дней отсюда? — спросил байский пастух.
— Не знаю.
