– И выговор твой… он не северный и не южный. И на островах говорят по-другому… может, ты одна из тех женщин? – Прин тут же пожалела о том, что сказала. Сейчас и Ватри подумает, что она шпионка. Начать отпираться сразу? Нет! Прин мысленно воззвала к безымянным богам, чтобы они не дали ей лишнего слова вымолвить.
А Ватри, добросердечная настолько, насколько можно было в те давние времена, сказала:
– Да он фальшивый, для сцены. Как твой ошейник. Пошли, и не дури больше, не то живенько налажу прочь!
Толстяк, сменивший перья на холщовый плащ, но еще не смывший румян и золотой краски с век, распоряжался выгрузкой декораций.
– У моей подруги неприятности, – сказала ему Ватри, – ей бы уехать надо. Она спрашивает, нельзя ли ей с нами… хотя бы не до конца.
– Это вряд ли, самим места мало. – Он посмотрел на Прин и вдруг улыбнулся. – Никак с колхарского рынка девчушка! Как тебя сюда занесло?
В душе Прин ожила надежда, но он продолжал:
– Ты уж прости, куропаточка, но каждую встречную бродяжку мы подбирать не можем.
– Я работать буду, – сказала Прин. – Сделаю всё, что скажете.
Толстяк задумчиво подпер языком щеку.
– На барабане, сколько я помню, ты стучишь так себе… Определенно не танцуешь. Как насчет пения?
– Я никогда…
– Стало быть, не поёшь. Ты же знаешь, Ватри, у нас после ухода Аликс и так хватает забот. Все счета в голове держу, а тут еще новую комедию сочинять, и слова потом никто не запомнит. Вот если б твоя подружка могла их записывать и счета, как Аликс, вести, дело другое – да куда там. Жалко ее, но…
– Так я могу! – перебила Прин.
– Что ты можешь?
И вот, после многих приключений на варварском юге, Прин вместе с лицедеями выехала на северную дорогу. «Пусть лучше не показывается, пока не отъедем подальше», – сказала Ватри, а хозяин спросил: «Она из них, что ли? Что ж, не впервой, да и не в последний, думаю, раз». Помимо обязанностей счетовода и писца Прин на следующей остановке предстояло сыграть роль среди публики. Возьмешь золотой, поучал толстяк, покрутишь им и сделаешь вид, что бросаешь его в полу сборщика. Ясно, сказала Прин.
А в самом начале пути она, глядя в дверную щелку, проехала совсем близко от Ардры – так близко, как вы держите эту книгу! Он держал на руках вопящую Цветик, а Лавик говорила ему: «Осторожно, не урони!» Прин поселили в другом фургоне, не с Ватри – там уже не было места.
Ее койка помещалась как раз над девушкой, играющей на свирели – она же, как оказалось, и правила этим фургоном. Когда они уже отъехали на приличное расстояние, Прин вылезла на крышу и села в уголке, свесив ноги.
Они ехали под деревьями в гору, к вершине холма. За полями виднелась полоска моря. Над ним громоздились облака цвета серебра и железа, стены и колонны, башни и террасы, бесконечно меняющиеся.
– На город похоже, – сказала Прин.
Они перевалили через гребень и покатили вниз.
Возница повернула к ней широкоскулое, с раскосыми глазами лицо. Свирель так и висела у нее за плечами.
– На пути у нас много городов – скорей городишек – и деревень тоже.
– Это не такой город. Его нужно читать, нужно написать на нем свое имя до въезда в настоящие города.
– Странная ты, – засмеялась возница. – Я слыхала, ты это умеешь – читать и писать.
– Я всё умею. Читать, писать, рабов освобождать, на драконе летать. Убивать, если надо.
Возница – Прин дала бы ей лет двадцать пять – тряхнула вожжами.
– Жаль, музыку записывать пока не умеют. А хорошо бы – тогда мои мелодии всем бы запомнились.
– Может, еще и научатся. – Прин полагала, что теперь овладела всем, что может пригодиться Освободителю. Астролябия, правда, пропала, но ошейник она забрала – глядишь, и замок починит. – Раз слова можно записывать, почему бы не музыку? – А на колхарском рынке можно встретить знаменитую музыкантшу. – Я подумаю! – В Колхари можно будет и к госпоже Кейн заехать, совсем ненадолго…
Возница смеялась, Прин смотрела на облака.
Ты, древний город, где обитают мечты и драконы, город сомнений, ужасов и высоких надежд – тобой управляют отсутствующие отцы, но ты теперь мой!
